Андрей появился на кухне около половины восьмого. Сонный, растрёпанный, он привычно глянул на стол — и замер. На столе не было ничего. Ни тарелки, ни омлета, ни хлеба, ни кружки для него.
— А завтрак где?
— Я уже позавтракала, — спокойно сказала я. — Кофе в турке ещё тёплый.
— А мне?
Я посмотрела на него и наконец произнесла вслух то, что носила в себе все эти шесть лет:
— Андрей, ты сам установил правила. Твоя зарплата — тебе на личные расходы, моя — в общий бюджет. Шесть лет я из этого «общего» готовила тебе еду, стирала твои рубашки, мыла полы, покупала продукты и закрывала коммуналку. То есть фактически — из своих денег. Теперь я просто живу по твоей схеме. Моя зарплата — на мои нужды. Мой завтрак — мой. Мой ужин — тоже мой. Мои продукты лежат в холодильнике отдельно. Хочешь есть — покупай на свои. Нужна чистая рубашка — стирай сам. Это ведь твои правила, Андрей. Я только начала их соблюдать.
Он застыл в дверях. Губы сжал так, что я сразу вспомнила Тамару Павловну. Потом молча развернулся и ушёл на работу голодным.
В первую неделю он питался сосисками. Покупал упаковку, бросал их в кастрюлю и варил, будто совершал подвиг. Я тем временем готовила себе обычную еду: на своей сковородке, из своих продуктов. Накрывала себе, ела, потом мыла за собой тарелку и чашку. Его посуду не трогала. Его одежду — тоже.
На третий день он не выдержал:
— Марина, ну это уже детский сад какой-то.
— Нет, — ответила я. — Это твоя система. Просто раньше по ней жила только я, а теперь мы оба. Справедливо.
— Я мужик! Я не обязан уметь готовить!
— Научишься. Я же научилась экономить. Даже на развалившихся сапогах.
Он со злостью швырнул недоеденную сосиску в раковину и вышел. К концу недели в мойке выросла гора грязных тарелок — исключительно его. Я спокойно обходила её стороной и мыла только свою посуду.
На второй неделе Андрей перешёл на доставки. Почти каждый день к подъезду подъезжал курьер. Иногда я видела всплывающие уведомления на его телефоне, когда он забывал его на кухонном столе: триста гривен, четыреста, пятьсот пятьдесят. За десять дней на еду из кафе он спустил примерно восемь тысяч. И это из той самой зарплаты, которая раньше полностью оставалась ему «на карман».
Я же закупалась на неделю примерно на три с половиной тысячи. Варила себе суп, делала кашу, резала салат. Ела, убирала за собой, мыла свою сковородку. И впервые за все годы брака после зарплаты у меня оставались деньги.
Через две недели позвонила Тамара Павловна.
— Марина, ты что там устроила? Андрей говорит, ты его совсем кормить перестала!
— Тамара Павловна, я перестала кормить его за свой счёт, — ответила я ровно. — Всё именно так, как он хотел. Его деньги — ему. Мои — мне. Он сам это придумал. При вас, кстати. Помните? Шесть лет назад, за столом.
Она не бросила трубку, но надолго замолчала. Почти минуту я слышала только её дыхание. Потом она выдала:
— Это не по-женски.
— Возможно, — сказала я. — Зато честно.
А Андрей тем временем начал худеть. За три недели с него ушло четыре килограмма. Сосиски и доставка, как оказалось, плохо заменяют домашний борщ, котлеты и нормальный ужин. Вечерами он садился на кухне и смотрел, как я ем. Я специально ничего «праздничного» не готовила, не дразнила его запахами. Самая простая еда. Но смотрел он так, будто я перед голодным человеком разрезала огромный торт.
На двадцать третий день он наконец сказал:
— Марина, нам надо поговорить.
— О чём именно?
— О деньгах. И вообще… о нас.
— Я не против разговора, — ответила я. — Но сначала ты покажешь мне обе карты. Зарплатную и ту, о которой молчал. С восемьюстами сорока тысячами. Или сколько там сейчас уже лежит.
Он сжал челюсти так, что желваки заходили, и ушёл в комнату.
Прошёл месяц. Андрей за это время освоил пельмени и яичницу. Похудел уже на пять килограммов. Рубашки гладит сам — криво, с заломами на спине, но всё-таки гладит.
Тамара Павловна звонит регулярно, почти каждую неделю. Подругам, как я узнала, рассказывает, что я «совсем ненормальная» и «морю мужика голодом». Отец позвонил один раз и осторожно спросил:
— Доченька, может, ты всё-таки перегибаешь?
Я сказала ему честно:
— Пап, он шесть лет жил на мою зарплату, а свою складывал отдельно. Четыре миллиона моих денег ушли на продукты, коммуналку и быт. А у него на тайной карте — почти миллион. При этом мне нельзя было купить сапоги за четыре с половиной тысячи.
Отец помолчал, вздохнул и сказал:
— Ну… значит, ты понимаешь, что делаешь.
Андрей пару раз пытался завести разговор про «семейный бюджет». Но извинений я так и не услышала. Ни «я был неправ», ни «прости», ни даже «я поступил нечестно». Просто сухое: «Давай обсудим». Я ответила, что обсуждать готова только после того, как увижу обе его карты — зарплатную и накопительную. И полную выписку за все шесть лет.
С тех пор он молчит уже четвёртый день.
А я купила себе новые сапоги. Не за четыре с половиной тысячи, а за шесть. Со своей личной карты. Тетрадку в клетку, где я годами высчитывала каждую гривну, убрала на полку. Больше я не веду учёт его расходов. Только своих.
И сплю теперь спокойно. Впервые за очень долгое время.
Может, я действительно перегнула с этой «забастовкой»? Или всё-таки поступила правильно? А вы бы стали готовить мужу, который шесть лет складывал вашу зарплату себе в карман?
