— Ты ведь замужняя, Марина. На что тебе это?
Мама стояла возле нотариальной конторы, поправляя на голове платок. Губы сжаты в тонкую линию, глаза смотрят куда-то в сторону. Будто разговор у нас был самый обычный — о погоде, о ценах, о том, что купить к ужину.
А обсуждались две квартиры. Бабушкина однокомнатная на Ленина и родительская двухкомнатная на Мира. Обе должны были достаться Андрею. Младшему сыну. Двадцати четырёх лет от роду, который к тому времени даже постоянной работы найти не сумел.
Мне тогда было тридцать три. Я трудилась фельдшером на скорой помощи, уже третий год была замужем за Виктором. Жили мы в его маленькой однушке — тридцать один квадратный метр на двоих. О ребёнке думали, конечно, но куда его было приводить? Поставь детскую кроватку — и по комнате уже боком ходить придётся.
— Мам, я же не требую всё, — я ещё старалась держаться ровно, без крика. — Пусть хотя бы бабушкина квартира будет мне. Мне тоже нужно где-то жить.
— Андрей — мужчина, — отрезала мать. — Ему потом семью содержать. А о тебе муж позаботится.
Виктор работал слесарем на заводе. Зарплата — двенадцать тысяч. У меня на скорой — четырнадцать. О каком «позаботится» вообще могла идти речь?
— Мам, у нас на двоих двадцать шесть тысяч. Андрей сейчас вообще ничего не зарабатывает.
— Устроится. Молодой ещё, — она затянула платок крепче. — Сын в старости — главная опора. Запомни это.
Я и запомнила. С тех пор прошло двадцать два года, а эти слова до сих пор стоят в ушах так ясно, словно она сказала их сегодня утром.
Андрей стоял рядом и не вмешивался. Не от стыда молчал — просто ему не требовалось ничего объяснять. Он уже заранее знал, что обе квартиры перейдут к нему. Мать всё решила с ним до этого. Со мной — даже не посчитала нужным поговорить.
— Мам, а если с Виктором что-нибудь случится? — спросила я. — Если мы вдруг разведёмся? Куда мне идти?
— Не разведётесь. Мужик он нормальный, — мать снова тронула платок у подбородка. — Всё, Марина. Неприлично уже.
Я просила не чужого, а часть семейного. Бабушка ведь оставила свою квартиру маме. Не Андрею. Не мне. Именно маме. А мама распорядилась так, как захотела: обе квартиры — сыну.
Дарственные нотариус оформил меньше чем за час. Я всё это время просидела в коридоре на старом стуле с проваленным сиденьем. Через стеклянную дверь было видно, как мать ставит подписи. Андрей развалился на стуле, закинул ногу на ногу и листал телефон. Даже в документы не вчитывался.
Когда они вышли, Андрей улыбался. Мать тоже выглядела довольной. Она взяла его под руку.
На меня они даже не взглянули. Я поднялась, стул жалобно скрипнул, и только тогда мать обернулась.
— Пойдём, Марина? А то автобус пропустим.
Ни «прости». Ни «понимаю, тебе больно». Просто — пошли на автобус. Как будто мы не имущество между детьми распределяли, а за справкой в поликлинику сходили.
В автобусе Андрей кому-то позвонил:
— Всё, подписали. Обе теперь мои. Вечером надо отметить.
Мама смотрела в окно и тихо улыбалась. Я сидела через проход и считала остановки. До моей было семь. Семь остановок от того места, где родная семья окончательно дала мне понять: меня в расчёт не берут.
Вечером Виктор всё выслушал, потер переносицу и коротко сказал:
— Ничего. Значит, справимся сами.
Всего два слова. Без скандала, без проклятий, без громких обещаний. Он вообще был таким человеком: принял ситуацию — и начал делать. Тогда я впервые подумала, что, может, мать хотя бы в одном была права: муж у меня действительно надёжный.
Через пару дней я поехала в банк. Мы оформили ипотеку на двухкомнатную квартиру в панельном доме на окраине. Первый взнос — сто восемьдесят тысяч. Эти деньги мы с Виктором собирали три года. По копейке. Без отпусков, без лишних покупок, без новой одежды. Одну зимнюю куртку я относила четыре сезона подряд.
Платёж выходил одиннадцать тысяч четыреста в месяц. Почти половина нашего общего дохода.
Когда я ставила подпись под договором, руки у меня не тряслись. Они просто стали холодными, будто кровь внезапно ушла из пальцев.
Вечером я набрала маму.
— Мам, мы взяли ипотеку. На пятнадцать лет.
Она помолчала.
— Ну и правильно. Своё всегда дороже.
Своё. Дороже. Мне тогда хотелось ответить многое. Очень многое. Но я ничего не сказала. Только провела ладонью по волосам, заправила прядь за ухо и отключила звонок.
Пятнадцать лет. Сто восемьдесят ежемесячных платежей. Это число я знала наизусть.
А Андрей уже в ту же неделю перебрался в бабушкину однокомнатную. Старую мебель он оставил как была. Даже обои не удосужился поменять.
Прошло восемь лет. Однажды мама позвонила и сообщила, что отцу стало плохо. Его забрала скорая. В ту ночь я как раз была на дежурстве, только на другой подстанции, поэтому узнала обо всём уже утром.
Папу положили в больницу. Через день мама приехала ко мне с сумкой.
— Марина, лекарства нужны. И капельницы платные. Ты поможешь?
Тогда я ещё не спорила. Просто достала семь тысяч. Потом дала ещё пять. Потом снова.
Так начались постоянные расходы: каждый месяц от пяти до восьми тысяч — то на препараты, то на врачей, то на какие-то срочные анализы. И всегда с одной и той же просьбой: «Андрею не говори, у него своих забот хватает». Я и не говорила. Тащила всё молча: ипотеку, помощь родителям, собственную семью. К тому моменту у нас уже подрастала дочь — Алина. Ей было три года, когда я начала регулярно переводить матери деньги.
Как-то раз я приехала к маме с продуктами. Два тяжёлых пакета: крупы, масло, курица, молоко. Тысячи на полторы набралось. Я поставила всё на кухне и стала раскладывать по шкафам. Мама сидела в кресле перед телевизором.
— Сахар не тот купила, — сказала она, даже не повернув головы. — Я просила рассыпной, а ты опять кусковой взяла.
— Какой был, мам.
— В «Пятёрочке» рассыпной всегда есть. Просто зайти поленилась?
Я промолчала. Убрала курицу в холодильник и увидела на верхней полке большой торт с кремовыми розами. Дорогой, тысячи за две.
— Это откуда?
— Андрюша привёз. В воскресенье заскочил.
Андрей появился на несколько минут, оставил торт за две тысячи — и сразу стал молодцом. А я приезжала к матери каждую неделю.
