возила тяжёлые пакеты, оставляла по пять тысяч, договаривалась о врачах, отвозила её на приёмы — и в ответ слышала претензию из-за сахара.
Я опустилась на табуретку и машинально начала складывать в уме. За последние шесть месяцев на мать ушло примерно сорок тысяч гривен и около шестидесяти часов моей жизни. У Андрея — один торт и четверть часа времени. Но восхищались почему-то им.
— Мам, Андрей тебе деньгами помогает? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Он ведь бабушкину квартиру сдаёт. Двадцать пять тысяч в месяц получает просто за то, что она есть.
Мать сразу сжала губы. Знакомое движение: губы превращаются в тонкую упрямую полоску.
— А ты откуда про жильцов знаешь?
— Ты сама говорила. В прошлый раз, когда мы по телефону разговаривали.
— Ничего я такого не говорила.
— Мам, ты сказала: «Андрюша удачно квартиру сдал, люди тихие попались». Я хорошо помню, почти слово в слово.
Повисла пауза. Мать отвела глаза к окну.
— И что теперь? У него тоже трат полно. Машину взял в кредит, в двушке ремонт затеял.
Ремонт в двушке. В той самой родительской квартире на улице Мира, которую ему когда-то просто отдали. Я быстро прикинула: двадцать пять тысяч аренды, при этом за своё жильё он не платит ни копейки. Триста тысяч в год чистыми. А у меня ипотека — одиннадцать четыреста каждый месяц, Алина растёт, и ещё матери я постоянно передаю по пять, по семь, по восемь тысяч.
— Мам, больше восьми я давать не смогу, — сказала я. — Алину надо одевать, она из всего вырастает. И ипотека сама никуда не исчезнет.
— Ну хоть три тысячи, — сухо произнесла мать.
— Три смогу. Пять — уже тяжело. Пусть Андрей часть аренды отдаёт. Он каждый месяц получает двадцать пять тысяч, а просишь почему-то ты у меня.
Мать резко поднялась из-за стола и схватила свою сумку.
— Значит, считаешь. Для родной матери деньги считаешь.
И ушла.
После этого она не звонила целый месяц. Тридцать один день — полная тишина. Я точно знаю, потому что считала. Раз уж меня обвинили в том, что я «считаю», то я и посчитала.
Все эти тридцать один день я делала вид, будто жизнь идёт как обычно. Выходила на смены, варила ужин, сидела с Алиной над уроками. Но каждый вечер, когда укладывала дочь, одна и та же мысль лезла в голову: а если маме стало плохо? А если она упала? А если давление подскочило, а рядом никого нет?
Я трижды набирала её номер. И трижды сбрасывала вызов, так и не дождавшись гудков. Она за всё это время не набрала ни разу.
На тридцать второй день мать позвонила сама. Так, будто между нами не было ни ссоры, ни месяца молчания. Голос ровный, будничный.
— Марина, привези крупы. И масла подсолнечного, у меня закончилось.
Ни «извини», ни «я тогда лишнего сказала». Просто — привези крупу.
Я привезла. И три тысячи положила на тумбочку в прихожей. Не в руки — не смогла. Мать заметила купюры, опять поджала губы, но промолчала. Взяла деньги и убрала в шкатулку.
На кухонном столе стояла большая коробка конфет, перевязанная лентой.
— Андрюша вчера завёз, — сказала мать, заметив, куда я смотрю.
И улыбнулась.
Коробка конфет — и улыбка. А мне за сорок тысяч и шестьдесят часов досталось: «Значит, считаешь».
Вечером Виктор спросил:
— Опять к ней ездила?
Я кивнула.
— Андрей появлялся? Звонил?
Я отрицательно мотнула головой.
Виктор сел рядом и не стал ничего говорить. Только положил ладонь мне на плечо. За это я его и любила: он не давил, не лез с советами, не заставлял принимать решения. Просто был рядом. Тогда мне этого казалось достаточно.
Потом случился семейный обед. Хотя «семейный» — громко сказано. Было лето. Мать позвала всех на свой день рождения — семьдесят два года. Приехала тётка из Костромы, двоюродная сестра с мужем, Андрей с новой женой. Я пришла с Виктором и Алиной. Алина тогда уже училась во втором классе.
Стол накрыли в большой комнате. В той самой двушке на Мира — формально подаренной Андрею, хотя мать по-прежнему жила там. Андрей её не выгонял, но и сам почти не заходил. Раз в пару месяцев завезёт продукты, даже чаю не выпьет — и обратно.
Мать сидела во главе стола. На ней была новая косынка в мелкий цветочек, губы аккуратно подкрашены. С одной стороны устроилась тётка, напротив — Андрей с женой. Я, как обычно, оказалась с краю.
Говорили сначала обо всём и ни о чём. Пока тётка вдруг не спросила:
— Тамара, а Андрюша у тебя какой молодец, да? И квартиры держит, и тебе помогает?
Мать прямо расцвела. Спина выпрямилась, подбородок чуть поднялся.
— Сын у меня золотой. Две квартиры в порядке содержит, ремонт сделал, жильцов хороших нашёл. И мне он первый помощник, всегда.
Я сидела с ложкой в руке и вдруг почувствовала, что она стала неподъёмной. Не по-настоящему тяжёлой — просто держать её больше не было сил.
Жена Андрея, Ольга, худенькая блондинка лет тридцати, улыбалась и согласно кивала. Подробностей она, конечно, не знала. Для неё Андрей был мужчиной с двумя квартирами. Удачный вариант, надёжный.
— А Марина? — спросила тётка. — Марина-то как?
Мать махнула рукой, будто отгоняла муху.
— Марина у нас всё жалуется. То ипотека у неё, то ребёнок, то работа. Всем сейчас нелегко, но не все же ноют.
Двоюродная сестра мельком посмотрела на меня — быстро, сбоку. Я этот взгляд поймала. Она тут же опустила глаза в тарелку.
Тётка неловко кашлянула.
Я убрала прядь волос за ухо и заметила, что пальцы дрожат. В голове мелькнуло: молчи. Как обычно. Не устраивай сцену. Не порть день рождения. Не надо.
Но рот уже открылся раньше, чем я успела себя остановить.
— Мам, — сказала я, — давай тогда уточним. Раз уж все здесь.
— Что ещё уточнять? — насторожилась она.
— Андрей за последние три года ни разу не приехал, чтобы тебе реально помочь. Ни разу, мам. Я ездила каждую неделю: продукты, лекарства, уборка, врачи. Двенадцать лет я отдавала тебе по три, по пять, по восемь тысяч в месяц. Если сложить, выходит почти миллион гривен. Из моей зарплаты фельдшера. А Андрей всё это время сдавал бабушкину квартиру за двадцать пять тысяч и не переводил тебе ни копейки.
За столом стало так тихо, что было слышно, как кто-то поставил вилку на край тарелки. Тётка застыла с открытым ртом, а Тамара опустила взгляд в тарелку.
