— Я кое-что прикинул, — Алексей чуть сдвинул очки на переносице и положил передо мной лист бумаги. — Нам пора разделить семейные расходы. Так будет честнее.
Матвей сидел в детском стульчике и увлечённо размазывал овсянку по столешнице. В свои полтора года он куда больше интересовался липкими узорами на пластике, чем самой кашей. Я вытерла ему подбородок салфеткой и только потом взяла лист.
Передо мной оказалась таблица. Ровные столбцы, подчеркнутые суммы, аккуратные строки, выделенные маркером. Алексей работал в IT, получал двести двадцать тысяч в месяц и обожал, когда в цифрах всё сходилось идеально. С чувствами у него так не получалось, зато в расчетах — всегда.
— Честнее? — медленно повторила я.
— Конечно. Каждый отвечает за свои траты. Я оплачиваю своё, ты — своё. А на общее — еда, коммуналка — складываемся пополам. По пятнадцать тысяч с каждого. В сумме тридцать. На продукты и квартиру должно хватить.
Пятнадцать тысяч. С меня. С человека, у которого на карте почти пусто. Декретные выплаты закончились ещё четыре месяца назад. До ухода в декрет вся моя зарплата архитектора в проектном бюро уходила в «семейные нужды»: ипотеку, ремонт в его квартире, выплаты за его машину. Семь лет брака — и на моём счёте восемьсот рублей. Ни больше ни меньше.
Алексей уже убирал лист в папку. Спокойный, собранный, деловой — будто находился не на кухне, а на рабочем созвоне.
Я взяла телефон, открыла калькулятор и стала вслух перечислять:
— Подгузники — четыре тысячи в месяц. Прикорм — ещё три с половиной. Одежда — Матвей вырастает из ползунков за два месяца, это минимум две тысячи. Витамины — пятьсот. Развивающие игрушки, которые логопед велела обязательно купить, — ещё тысяча.
Алексей поднял ладонь, останавливая меня.
— Всё, что касается ребёнка, делим пополам. Это же общие расходы.
— Половина от нуля — это всё равно ноль, — тихо сказала я.
Он привычным жестом поправил дужку очков указательным пальцем. Я давно заметила: так он делал каждый раз, когда разговор касался денег. При обсуждении ипотеки. Когда речь заходила о страховке на машину. И сейчас тоже.
— Но декретные ты ведь получала, — напомнил он.
— Они закончились в октябре. Я говорила тебе об этом. Два раза.
— Значит, нужно разумнее тратить. Планировать.
Матвей в этот момент расплакался. Я подняла его со стульчика и прижала к себе. На футболке сразу осталось пятно каши, на плече — крошки, а подгузник давно пора было менять. Алексей взял ключи, накинул куртку и ушёл. Входная дверь резко хлопнула, за стеной загудел лифт.
На кухонном столе осталась его таблица. С аккуратными колонками, ярким маркером и теми самыми пятнадцатью тысячами, которых у меня не было.
Я опустилась на табурет и стала переодевать Матвея прямо на кухне, расстелив пелёнку. Руки автоматически делали всё привычное: расстегнуть, протереть, застегнуть. А в голове крутились одни и те же цифры. Двести двадцать тысяч его зарплаты. Минус пятнадцать тысяч на «общее». Остаток — двести пять. На что угодно. На себя. На желания. На развлечения. А у меня — восемьсот рублей и зимние сапоги с треснувшей подошвой, которую я заклеила суперклеем.
Каждый платит сам за себя. Именно так он и сказал.
Вечером Алексей вернулся с работы бодрый и довольный. Принёс ужин — суши из ресторана, за тысячу двести. Только себе. Мне даже не предложил. Сел за стол, ел палочками, листал телефон и улыбался: в рабочем чате обсуждали предстоящий корпоратив.
Я сидела рядом и кормила Матвея из баночки. Кабачковое пюре, семьдесят девять рублей. Потом я ещё вымыла эту банку, чтобы сложить туда пуговицы. Привычка не выбрасывать ничего полезного въелась так глубоко, что я уже перестала её замечать.
Спустя неделю в прихожей появилась огромная коробка. Почти до пояса, с ярким логотипом спортивного магазина. Алексей принёс её вечером, пока я укачивала Матвея в спальне. Сорок минут я ходила туда-сюда, туда-сюда, пока ребёнок наконец не затих. Спина ныла так, будто в неё вбили железный прут — от поясницы до самых лопаток.
Когда я вышла в коридор, коробка уже стояла у стены. Алексей присел на корточки и разрезал скотч канцелярским ножом.
— Что это такое? — спросила я.
— Экипировка, — ответил он, не поднимая головы. — В марте едем с парнями в Шерегеш. На четыре дня.
Он достал куртку — тёмно-синюю, с блестящей серебристой молнией. Следом появились штаны, термобельё, перчатки, шлем. На куртке всё ещё болтался ценник. Алексей даже не успел его оторвать. Сорок две тысячи.
— Сколько ты за всё отдал? — спросила я.
— Около восьмидесяти. Чуть больше. Но это не трата, Марина, это вложение. Хорошая экипировка служит годами. И это безопасность.
— А Матвея ты на кого собираешься оставить? — спросила я. — На четыре дня.
— Ну ты же дома.
Он произнёс это так буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Как о том, что вода мокрая, а потолок находится сверху. «Ты же дома». Словно я целыми днями лежала на диване с журналом, а не крутилась с шести утра до полуночи без выходных, обеда и права заболеть.
Я стояла в прихожей босиком. На мне были старые джинсы, те самые, которые я носила ещё до беременности. После родов они сидели совсем иначе, и молния на них уже не сходилась.
