Пачку я оставила на кухонном столе — ровно там, где полтора месяца назад лежала его распечатка с таблицей, подчёркнутой маркером.
Алексей вернулся около семи. Снял в прихожей ботинки — новые, кожаные, купленные в январе за девять тысяч. Аккуратно повесил пальто и прошёл на кухню.
Я в этот момент стояла у мойки и споласкивала бутылочку Матвея. Оборачиваться не стала. Только слушала: шаги замерли, потом он взял бумаги, листы тихо зашуршали.
Повисла пауза.
Я начала считать про себя.
Пять. Восемь. Двенадцать.
На пятнадцатой секунде послышался звук перевёрнутого листа. Значит, дошёл до скриншотов.
— Это что такое? — спросил он негромко. В голосе впервые не было привычной железной уверенности.
Я перекрыла воду, медленно повернулась и вытерла ладони кухонным полотенцем.
— Счёт, — ответила я. — Ты сам предложил раздельный бюджет: каждый оплачивает своё. Я согласилась. Поэтому выставляю стоимость работы, которую выполняю бесплатно. Каждый день. Уже полтора года.
Он снова вернулся к первому листу. Глаза пробежали по строкам: сорок пять, тридцать пять, двадцать пять.
— Ты это всерьёз?
— Полностью. Можешь открыть любой сайт из списка и сверить цены. Ссылки указаны внизу.
Алексей опустил лист на стол. Поправил очки, проведя указательным пальцем по левой дужке. И я заметила, что палец у него дрожит. Раньше, наверное, не обратила бы внимания. А сейчас увидела.
— Это шантаж, — произнёс он.
— Нет, — спокойно сказала я. — Это расчёт. Твоя любимая арифметика.
Он сел на табуретку и провёл ладонью по лбу. Матвей, ползавший по полу, добрался до него и вцепился в штанину. Алексей автоматически погладил сына по макушке, но взгляд так и не оторвал от бумаги.
— Сто пять тысяч, — выдохнул он.
— Твоя часть — пятьдесят две с половиной. Ровно пополам. Как ты и хотел.
— Я не это подразумевал.
Я села напротив и положила руки на стол. Тонкие запястья — без часов, без браслетов. За эти полтора года я сбросила семь килограммов, только не из-за спорта и не из-за диеты. Просто я ела последней: то, что оставалось после Матвея и Алексея.
— А что именно ты подразумевал? — спросила я. — Что я буду сидеть дома без копейки, готовить, стирать, вставать к ребёнку по три раза за ночь, а потом ещё «вносить поровну»? Ты потратил восемьдесят тысяч гривен на снаряжение. Перелёт, отель, подъёмники — ещё почти сто двадцать. А на ботинки сыну — «из своих». Из каких именно «своих», Алексей?
Он ничего не ответил. Матвей тянул его за брюки и лепетал своё «па» — ещё не настоящее «папа», только первый слог, который пока не стал словом.
— Реквизиты я тебе пришлю, — сказала я. — Всё как при настоящем раздельном бюджете. Честно. По твоим правилам.
Я поднялась, взяла Матвея с пола и ушла в спальню. Дверь за собой закрыла.
Прислонилась спиной к стене. Сын обвил руками мою шею и уткнулся лбом мне в плечо. Тёплый, тяжёленький. От него пахло молоком и той сладкой детской мягкостью, которую нельзя объяснить словами и невозможно забыть.
На кухне было тихо. Ни шагов, ни скрипа табуретки, ни звона чашек. Алексей сидел там. Читал. Возможно, перечитывал. Возможно, пересчитывал.
Я взяла телефон и набрала Екатерину.
— Я отдала ему счёт, — сказала почти шёпотом.
— Какой счёт?
— На сто пять тысяч. За услуги няни, повара и уборщицы. С рыночными расценками, скриншотами и ссылками.
Екатерина на несколько секунд замолчала.
— Он всё ещё носится со своим раздельным бюджетом?
— До сегодняшнего вечера — да.
— Значит, всё правильно. Пусть наконец узнает, сколько стоит его любимое «сидеть дома и ничего не делать».
Я завершила звонок. Матвей уже засыпал у меня на плече: дыхание стало ровным, щёчка влажной, маленький кулак крепко зажал прядь моих волос. За окном валил снег — крупный, сырой, февральский. Дворовой фонарь раскачивался от ветра, и его тень медленно ползала по потолку: туда, обратно, снова туда.
На тумбочке лежал карандаш. Я подняла его и заколола волосы в пучок. Тем самым движением, каким делала это каждое утро все полтора года.
Только руки сегодня были уже не прежние.
Не измотанные.
Спокойные.
Прошёл месяц.
Деньги Алексей перевёл уже на следующий день. Молча. Без единого сообщения, без пояснений, без комментариев — просто на карте появилась сумма. С тех пор первого числа каждого месяца приходит перевод. Тоже без подписи. Зато таблиц, подчёркнутых маркером, больше не появляется.
Но и «спасибо» он ни разу не сказал.
Мы общаемся только по необходимости: Матвей, режим, покупки, врач, продукты. По вечерам он уходит в кабинет, я остаюсь в спальне. Между нами — коридор и закрытая дверь.
Лидия Михайловна звонит ему каждый вечер. Мне за весь этот месяц — ни разу. Ольга написала, что свекровь теперь рассказывает родственникам, будто я «торгашка» и «устроила из семьи бухгалтерию». Потом Ольга добавила: «Зато посчитала ты точнее, чем её сын. Это даже Роман признал».
Ботинки Матвею я купила в тот же день, когда пришёл перевод. Тёплые, удобные, на толстой подошве. Теперь он бегает во дворе и больше не плачет от холода. Себе я тоже взяла сапоги. Нормальные. Не те, у которых подошва держится на суперклее.
Так и живём.
Не ссоримся — повода вроде нет.
Но и не разговариваем — потому что говорить тоже, кажется, не о чем.
Тот самый счёт лежит в ящике его письменного стола. Алексей его не выбросил. Я проверяла.
И всё думаю: я действительно перегнула с этим счётом? Или он сам к этому пришёл — вместе со своим «честным» и «справедливым» раздельным бюджетом?
