— Мам, мы будем у тебя минут через пятнадцать.
Я стояла посреди ванной в старом халате, волосы ещё мокрые после душа. Субботнее утро, девять часов. Единственный свободный день, когда я наконец собиралась попасть в поликлинику: к ревматологу записалась ещё три недели назад.
— Марина, сегодня же суббота. Я тебе говорила, что у меня приём у врача.
— Мам, ну очень надо, пожалуйста. Мы с Дмитрием должны съездить в ИКЕА. Там что-то с доставкой сорвалось, а шкаф уже оплачен. Мы быстро, часа на три, не больше.
Три часа. Я прекрасно понимала, что это значит. У Марины «три часа» легко превращались в шесть. А если я сейчас отменю ревматолога, следующего талона можно будет ждать ещё месяц: до апреля свободных мест почти не было.
И всё равно я ответила:
— Хорошо.
Потому что Кирилл уже нажимал кнопку домофона, а София сонно терла кулачком глаза, сидя на руках у Дмитрия. Девочка ещё толком не проснулась.
Я открыла им дверь, помогла Софии снять курточку, усадила Кирилла за кухонный стол, достала из холодильника кашу и поставила разогреваться. Дмитрий из прихожей коротко кивнул мне и тут же вышел обратно. Даже обувь не снял — просто развернулся и ушёл.
Потом я набрала номер поликлиники. В трубке раздался равнодушный голос автоответчика: «Все операторы заняты». Я ждала минуты три, затем связь оборвалась. Позвонила снова. И ещё раз. Только с четвёртой попытки мне ответила регистратор. Я объяснила, что прийти сегодня не смогу.
— Ближайшая свободная дата — двадцать второе апреля, — сухо сообщила она.
Через шесть недель. Я молча положила трубку и пошла варить Кириллу макароны, потому что каша, по его словам, была «скользкая».
К часу дня стало ясно: обещанные три часа уже закончились. Я позвонила Марине.
— Мы ещё столешницу выбираем, — сказала она. — Скоро будем.
— Скоро — это когда? Марина, у меня тоже были планы на вечер.
— Мам, ну какие планы? Ты же дома.
Я дома. Конечно. Всегда дома. А раз дома — значит, никаких своих дел у меня быть не может. Я крепче сжала телефон в руке и не стала отвечать.
К четырём часам дети были накормлены обедом: суп с вермишелью и котлеты. И вермишель, и мясо я покупала сама. Ближе к пяти пришлось готовить им ещё и полдник — оладьи с вареньем, потому что София наотрез отказалась есть творог. В шесть Кирилл попросился на улицу, и я повела обоих во двор. Софию пришлось нести до площадки на руках: она устала, хныкала и не хотела идти сама. Уже на третьей ступеньке у меня заныло в спине, и я переложила девочку на другое бедро.
Марина появилась только в семь вечера. Прошло десять часов. Не три.
— Спасибо, мам! — сказала она с порога. — Ты даже не представляешь, какие там были очереди.
Я посмотрела на дочь внимательнее. Волосы аккуратно уложены. На ногтях свежее покрытие — утром лака на них не было. Я заметила это, но промолчала.
— Марина, — произнесла я как можно спокойнее. — В следующий раз предупреждай хотя бы за сутки. И не говори «три часа», если сама понимаешь, что получится десять.
Она замерла в дверях. Лицо сразу стало напряжённым, губы сжались в тонкую линию.
— Мам, ну зачем ты начинаешь? Я же не нарочно. Ты ведь их любишь. Тебе же хорошо с детьми.
Я люблю их. И мне действительно с ними хорошо. Только мне шестьдесят один год, суставы болят каждый день, а запись к врачу была единственной за весь месяц.
Я ничего не сказала. Марина забрала детей и уехала. А я опустилась на стул на кухне и просидела так минут двадцать. Просто сидела, потому что сил не было даже подняться или включить телевизор.
В понедельник дочь привезла детей, как обычно, в половине восьмого утра. Поцеловала Кирилла, поправила Софии заколку, бросила: «Пока, мам» — и уехала. Ни слова о той субботе. Ни слова о моём враче.
И тогда я окончательно поняла: для неё это не было неприятной случайностью. Для неё это уже стало обычным порядком вещей.
Через месяц всё стало ещё тяжелее.
Рабочий день у Марины заканчивался в пять. Я знала это точно, потому что три года назад, когда вся эта схема только началась, она сама объяснила: «Я до пяти в офисе, потом пятнадцать минут дороги — и к половине шестого заберу детей».
Сначала половина шестого незаметно превратилась в шесть. Потом шесть — в половину седьмого. А вскоре я уже и не рассчитывала увидеть её раньше семи.
Каждый вечер повторялся почти одинаково. Кирилл сидел за моим кухонным столом и делал уроки. Почерк у него был размашистый, буквы съезжали вниз по строке, и я то и дело поправляла тетрадь. Рядом София рисовала — чаще всего кошек, только кошек, фиолетовым фломастером. Я разогревала ужин. Потом остужала его, потому что дети уже успевали поесть, а их мамы всё не было. Потом грела заново — уже для Марины. Курица с гречкой. Та самая курица, которую я купила на свою пенсию, разделала и почти полтора часа запекала в духовке.
Однажды, в четверг, Марина не отвечала на звонки сорок минут. На часах было без четверти семь. София плакала и просилась к маме. Кирилл всё время спрашивал:
— Бабушка, а мама скоро?
Я не знала, что ему сказать.
— Скоро, Кирюша, скоро, — ответила я, хотя сама в этот момент набирала номер уже в четвёртый раз.
Длинные гудки. Потом тишина. Потом снова гудки.
В конце концов я позвонила ей на работу. Секретарь ответила спокойно:
— Марина Сергеевна ушла сегодня в половине пятого.
В половине пятого. А сейчас было без четверти семь. Два часа и пятнадцать минут.
