Открыв дверь, я увидела Кирилла и Софию. Марина стояла рядом — в строгом костюме, на высоких каблуках, с автомобильными ключами в пальцах.
— Мам, я опаздываю, — сказала она так, будто всё уже решено.
Я перевела взгляд с неё на детей, потом на сумку, стоявшую у стены в прихожей.
— Марина, сегодня я уезжаю. Мы ведь обсуждали это заранее.
— А мне нужно на работу, — спокойно ответила она, даже не смутившись. — Как-нибудь выкрутишься. Ты же их не оставишь.
Вот оно. Любимый приём за три года: «ты же не оставишь». Не откажешь. Не посмеешь сказать «нет». Ты же бабушка. Ты же любишь.
Я опустилась на корточки перед Кириллом, поправила ему воротничок. Он смотрел на меня серьёзно, широко раскрытыми глазами.
— Кирюша, сейчас мы поедем к маме на работу.
— Почему? — тихо спросил он.
— Потому что бабушке надо уехать. Совсем ненадолго.
Я одела детей, взяла чемодан, вызвала такси. Усадила Софию и Кирилла в машину, положила их вещи — маленький рюкзак с игрушками и школьный портфель. Водителю назвала адрес Марининого офиса.
К бизнес-центру мы подъехали в девять пятнадцать. Я вошла в приёмную с двумя детьми и дорожной сумкой. Девушка за стойкой подняла глаза от компьютера и растерянно замерла.
— Мне нужна Марина Сергеевна, — произнесла я.
Марина появилась почти сразу. Сначала увидела меня. Потом детей. Потом чемодан в моей руке. И лицо у неё изменилось так, как я не видела ни разу за все её тридцать три года.
— Мам, — выдавила она сквозь зубы. — Ты что устроила?
— Я уезжаю, — ответила я спокойно. — Через два часа у меня поезд. Я предупредила тебя десять дней назад. Ты решила, что я опять уступлю. Но я не уступила.
— Ты не имела права привозить детей ко мне в офис!
— А ты имела право каждый день приводить их ко мне? Без выходных. Три года подряд. Даже не спрашивая, могу ли я.
София вцепилась в мой халат у колена, Кирилл стоял рядом молча, слишком взрослый для своих лет. Я обняла их обоих, поцеловала Софию в макушку, Кириллу крепко сжала ладонь.
— Бабушка вернётся через две недели, — сказала я им. — Я вас очень люблю. Но бабушке тоже нужно отдохнуть.
Я поднялась. Марина стояла, не зная, что ответить. Секретарь уткнулась в монитор, делая вид, будто ничего не слышит. За стеклянной перегородкой мелькнуло чьё-то любопытное лицо.
Я повернулась и пошла к выходу. С чемоданом. Без внуков. Колёса громко постукивали по мраморному полу, и мне казалось, что за последние три года я не слышала звука громче.
На улице я задержалась у дверей бизнес-центра. Мартовский воздух был сырой, холодный, пах мокрым асфальтом. Сердце билось так сильно, будто я бежала. Пальцы, сжавшие ручку чемодана, побелели.
Мне было страшно. Очень. Но рядом со страхом появилось другое чувство — лёгкость. Словно я много лет тащила на себе неподъёмный мешок и наконец поставила его на землю.
В поезде я села у окна и долго смотрела, как за стеклом тянутся окраины. Через двадцать минут зазвонил телефон. Марина. Я не ответила. Потом снова звонок. И ещё один. Следом пришло сообщение от Дмитрия: «Наталья Ивановна, вы это серьёзно? Привезли детей Марине на работу и уехали? Что за представление?»
Я отключила звук и откинулась на спинку кресла. За окном промелькнула роща — голая, весенняя, укутанная серым туманом.
Мне был шестьдесят один год. Я ехала в санаторий. Впервые за три года — одна. Впервые за три года — не по расписанию дочери.
Две недели пролетели быстро. Из санатория я вернулась не вылеченной чудом, конечно. Суставы всё ещё ныли, но ходить стало легче, и внутри будто появилось больше воздуха.
Марина всё-таки нашла няню. Приходящую, на полный день. Сорок пять тысяч гривен в месяц. Сообщила она мне об этом сообщением — даже звонить не стала.
Внуков теперь привозят по воскресеньям. На час, иногда на полтора. Марина обычно остаётся в машине. Детей ко мне поднимает Дмитрий. Дочь, если и говорит со мной, то коротко, через силу, почти не глядя в глаза.
Дмитрий однажды бросил при встрече:
— Ну вы и устроили, Наталья Ивановна. Марине потом на работе перед людьми неудобно было.
Я ничего не ответила.
Марина рассказывает знакомым, что мать «бросила внуков ради курорта». Об этом мне передала Оксана с третьего этажа — у них оказалась общая приятельница. «Курортом» она назвала бесплатный санаторий от соцслужбы. С очередями в столовой, лечебной физкультурой и процедурами для больных суставов.
Кирилл иногда звонит сам, с телефона отца.
— Баба Наташа, мы скучаем, — говорит он.
А София кричит в трубку что-то радостное и непонятное, потом заливается смехом.
Я тоже по ним скучаю. Очень. Но теперь каждое утро я просыпаюсь в восемь, а не вскакиваю от звонка в дверь. Варю кофе. Захожу на свою тихую кухню. И никто не стоит на пороге в половине восьмого, уверенный, что моя жизнь снова должна подстроиться под чужие планы.
Три года без единого свободного дня. Одиннадцать часов ежедневно. Ни гривны на продукты. И когда я впервые попросила всего две недели, мне сказали: «Откажись».
Я не отказалась. Отвезла детей к их матери на работу и села в поезд.
Может, я поступила жёстко. А может, три года — достаточный срок, чтобы наконец произнести: «Хватит».
