— Значит, слушайте внимательно, — Андрей опустил кружку на столешницу и по очереди посмотрел на нас четверых. — Марина получает пятьдесят восемь тысяч. У меня выходит девяносто пять. Её деньги идут в семейный котёл: продукты, коммунальные платежи, всякая бытовуха. А мои остаются при мне. Машина, техника, мужские расходы.
Тамара Павловна одобрительно качнула головой, словно Андрей сообщил нечто само собой разумеющееся, вроде того, что весной тает снег.
Отец медленно положил вилку. Мама перестала жевать. А я сидела между ними и чувствовала, как у меня пылают щёки.
Это случилось в марте две тысячи двадцатого. К тому моменту мы жили вместе уже два года, и всё это время бюджет у нас был общим. Зарплаты складывали на одну карту, тратили тоже вместе. Но вдруг Андрей решил, что прежняя система для него неудобна, и ввёл новые правила. Причём сделал это не наедине, а при моих родителях, за праздничным столом, над которым я провозилась почти четыре часа.
— Андрей, зачем ты сейчас это при всех говоришь? — спросил отец.
— Чтобы все были в курсе, — спокойно ответил он и поправил золотую печатку на мизинце. — Потом не начнётся: «Я не знала», «Я не слышала». Всё по-честному. Она вкладывается в дом, я — в семью. Просто иначе.
Я не произнесла ни слова. Очень хотелось уточнить, чем «в дом» отличается от «в семью», но мама под столом крепко сжала мою ладонь. И я проглотила вопрос.
Через неделю я купила тетрадь. Самую обычную, зелёную, в клетку. И начала вносить туда каждую потраченную копейку. Продукты — с моей зарплаты. Коммуналка — тоже моя. Порошок, лекарства, корм коту — опять мои деньги. А в том же месяце Андрей приобрёл себе спиннинг за двенадцать тысяч.
Я стояла у плиты, шинковала лук для жаркого и думала: спиннинг — это ведь не из общего котла, а из его личных средств? По его же логике — да. Зато жаркое, которое он проглотит за пятнадцать минут, оплачено мной.
В субботу к нам приехали его родители. Я приготовила ужин на шестерых: курицу, два салата, пирог с капустой. В магазине оставила четыре тысячи триста рублей. Из того самого «семейного котла», то есть из моей зарплаты.
Тамара Павловна откусила кусочек пирога и заметила:
— Тесто плотновато получилось. Я бы раскатала потоньше.
Андрей не сказал ничего. Он вообще редко замечал, что именно ест. Мог с одинаковым равнодушием умять блюдо и за триста рублей, и за три тысячи. Разницы бы не понял. Зато спиннинг за двенадцать тысяч он выбирал почти две недели: читал отзывы, сидел на форумах, сравнивал модели.
После ужина, когда Тамара Павловна ушла в ванную мыть руки, я подошла к столу, где Андрей разговаривал со своим отцом.
— Андрей, — произнесла я спокойно, — скажи, пожалуйста, спиннинг у нас относится к общему котлу или к твоим личным тратам?
В комнате повисла тишина. Андрей сначала посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на отца.
— К моим, — отрезал он. — Мы же всё обсудили.
— Обсудили, — кивнула я. — Тогда пирог за четыре тысячи триста, который твоя мама назвала плотноватым, был оплачен мной. Курица тоже. И салаты.
— Марина, ты теперь каждый кусок считать будешь? — Тамара Павловна уже стояла в дверях и вытирала руки полотенцем.
— Нет, Тамара Павловна. Я просто пытаюсь понять правила.
Андрей ударил ладонью по столу. Не изо всей силы, но звук вышел резкий. Я молча допила чай, собрала тарелки и ушла в спальню. На тумбочке лежала моя зелёная тетрадь. Я открыла её и записала: «Март. Спиннинг — 12 000. Ужин на шестерых — 4 300. Итог: мои расходы на дом — 4 300, его — 0».
За первый год тетрадь разрослась на сорок три страницы. Каждый месяц складывался в одну и ту же картину. Мои траты на хозяйство держались в пределах сорока пяти — пятидесяти пяти тысяч. Его вклад равнялся нулю. Иногда он приносил хлеб, если я специально просила. Но батон за пятьдесят два рубля — это не участие в бюджете. Это жест.
Я работала экономистом в управлении. Восемь часов проводила в кабинете, потом шла в магазин, потом вставала к плите. Готовить приходилось ежедневно, потому что Андрей не признавал «вчерашнюю еду». Я стирала, гладила, мыла полы, раскладывала вещи. Он возвращался домой, ужинал, опускался в кресло и начинал листать телефон. Однажды я подсчитала: за неделю он просидел перед экраном двадцать шесть часов. Я за те же семь дней провела на кухне четырнадцать.
И всё равно я молчала. Целых шесть лет.
В феврале Андрей вернулся с работы раздражённый. Куртку он швырнул не на вешалку, а прямо на диван — именно так, чтобы потом её убрала я. Затем прошёл на кухню и спросил:
— У тебя ведь премия была?
Я отложила ложку, которой помешивала суп. Этой премии я ждала три месяца. Три недели подряд оставалась сверхурочно — до восьми вечера, а порой и до девяти. Начальник отдела повесил на меня проект по реструктуризации, потому что только я нормально разбиралась в их таблицах. Премия составляла двадцать тысяч.
