Хрустальная миска для салата едва слышно звякнула, когда ее поставили на тяжелую дубовую столешницу. В доме родителей к сервировке всегда относились почти церемониально, особенно если за ужином собирались обсуждать что-то значительное. На тарелках уже остывала рыба, запеченная с овощами, в воздухе смешивались аромат свежей домашней выпечки и терпкий запах крепкого черного чая, который по привычке заваривал отец.
За столом собрались все. Мой муж Олег, как обычно, почти не участвовал в разговоре: он молча вертел в пальцах чашку и смотрел куда-то в сторону, будто размышлял о своем. Напротив нас устроилась моя младшая сестра Олена с мужем Тарасом и их тремя детьми. Самый маленький, четырехлетний Максим, с увлечением превращал кусок хлеба в крошки прямо на светлой скатерти. Олена только мягко улыбалась, словно в этом не было ничего особенного, и заботливо поправляла сыну воротник.
Моя Мария сидела рядом со мной слишком ровно, почти напряженно. Ей недавно исполнилось двенадцать, и она была из тех детей, которые любое слово пропускают через сердце. Весь вечер дочь бережно держала на коленях большой лист ватмана, свернутый в тугой рулон. Целую неделю она рисовала бабушкин портрет — тщательно, с множеством мелких деталей, пачкая пальцы карандашной пылью и по-настоящему стараясь. Хотела сделать сюрприз к предстоящему празднику.
Галина Николаевна, наша мать, занимала место во главе стола. Она неторопливо промокнула губы льняной салфеткой, потом окинула всех нас торжественным, почти хозяйским взглядом. Речь шла о ее будущем пятидесятилетии. Подготовка длилась уже не первый месяц, и преподносилось это событие так, будто город ожидал прибытия какой-нибудь важной иностранной делегации.
— Декораторы приступят к оформлению зала ровно к трем, — объявила мать, аккуратно приглаживая идеально уложенные волосы. — Столы расставят полукругом. И, пожалуйста, помните о дресс-коде. Никаких джинсов, никаких кроссовок. Очень вас прошу.
Мария чуть наклонилась вперед. В ее глазах вспыхнуло живое, доверчивое ожидание.
— Бабушка, а мне какое платье лучше выбрать? Темно-синее, с воротничком, подойдет? — неуверенно спросила она и погладила край свернутого ватмана, будто искала в нем поддержку.
Мать перестала водить ложечкой по чашке. Серебряный звон стих. Она медленно перевела взгляд на внучку и несколько секунд рассматривала ее с таким выражением, словно прикидывала, впишется ли та в интерьер.
— Тебе на моем юбилее присутствовать незачем, — ровным тоном произнесла Галина Николаевна. — Это мероприятие совсем не для детей.
Сказала она это буднично, почти так же спокойно, как попросила бы передать соль.
Кусочек моркови соскользнул с вилки Марии и тихо упал обратно в тарелку. Дочь застыла. Она не расплакалась, не вспыхнула от обиды, даже не возразила. Просто вся будто уменьшилась, втянулась в себя, а руки вместе с рисунком медленно спрятала под край стола.
Я положила вилку и нож на фарфоровую тарелку.
— Что значит — ей там незачем быть? — спросила я, и собственный голос показался мне ниже и жестче обычного.
Мать недовольно дернула плечом.
— Анна, только не начинай свои обиды, — сказала она с усталым раздражением. — Это будет изящный взрослый вечер: музыканты, приличные гости, серьезные беседы. Девочке-подростку там просто нечего делать. Она будет бродить по углам, скучать и выбиваться из общей картины. Это мой праздник, в конце концов. Я имею право провести его так, как считаю нужным?
Я перевела взгляд на другой конец стола. Богдан, не поднимая головы, уткнулся в телефон. Виктория сосредоточенно жевала угол салфетки. А маленький Максим именно в этот момент задел локтем соусник, и остатки подливы расползлись по скатерти темным пятном.
— То есть Богдан, Виктория и Максим общую картину не испортят? — уточнила я, глядя матери прямо в глаза.
Олена мгновенно встрепенулась и машинально прикрыла Максима ладонью, будто я и правда собиралась на него наброситься.
