Чемодан Олега, который он швырнул у входной двери три дня назад, так и остался стоять на прежнем месте. Разве что теперь сверху устроился наш кот — он настороженно принюхивался к замку, словно пытался понять, вернётся ли хозяин.
— Раз ты не уважаешь мой вклад в семью, я переезжаю к маме! — театрально объявил муж в прошлую пятницу и так хлопнул дверью, что в серванте жалобно задребезжал прабабушкин хрусталь.
Поводом для этого «великого исхода» стала всего лишь моя просьба: починить, наконец, протекающий кран на кухне и прекратить раздавать «дружеские беспроцентные займы» его двоюродному брату Богдану, который не работал с 2019 года. Олег был убеждён, что его оклад менеджера — это стратегический капитал семьи, и распоряжаться им вправе исключительно он, щедро субсидируя родню. Моя же зарплата архитектора, по его логике, должна была каким‑то чудом покрывать ипотеку, продукты и все бытовые расходы.
Когда дверь за ним закрылась, я не расплакалась. Наоборот, меня накрыла такая прозрачная, звенящая тишина, что даже заложило уши. Первым делом я позвонила сантехнику. Спустя час кран перестал капать ржавой водой, и вместе с этим будто утихло что‑то болезненное внутри меня.
За три дня я успела переделать всё то, на что у Олега «не находилось ни времени, ни настроения» последние два года. Я сняла тяжёлые, пропахшие пылью шторы, которые он запрещал трогать — «мама подарила», — и повесила лёгкий римский лён. Переставила диван, освободив угол для мольберта, и без сожаления отправила на свалку старое кресло с продавленной спинкой — символ его холостяцкой эпохи.
В понедельник вечером в замке повернулся ключ. Олег вошёл в квартиру.
