Олег ответил не сразу. Он медленно обвёл взглядом кухню после ремонта, задержался на светлых римских шторах, на мольберте у стены и будто впервые за долгие годы увидел в этой квартире не привычную декорацию к собственной жизни, а территорию, живущую по другим законам.
— Кстати, — произнёс он наконец, ломая пополам маминый пирожок, — мама сказала, что ты стала… какой‑то жёсткой.
Я спокойно отпила кофе.
— Нет, Олег. Я просто перестала быть фоном. Раньше сквозь меня было удобно смотреть — на Богдана, на твоё продавленное кресло, на бесконечные мамины наставления. Теперь я не прозрачная. Я присутствую. И моё присутствие придётся учитывать.
Он молча жевал, и самодовольства в его глазах уже не было. Только растерянность человека, вернувшегося в знакомую бухту и обнаружившего шлагбаум и строгий контроль на входе — будто за каждый неосторожный жест нужно подать декларацию.
— А кресло… ты правда его выбросила? — спросил он с робкой надеждой.
— Правда. Зато на его месте стоит твой чемодан. Если готов жить по новым правилам — распаковывайся. Если нет… мама ведь любит пирожки с капустой? У неё всегда можно задержаться.
Он перевёл взгляд с чемодана на меня. Было видно, как внутри него пересчитываются приоритеты. Медленно поднялся, подошёл к сумке и потянул за молнию.
— Хорошо, — буркнул он. — Деньги вечером переведу. Но шторы всё равно слишком светлые.
— Привыкнешь, — ответила я, открывая ноутбук. — Свет вообще полезен. При нём отлично видно, куда утекают средства и кто привык устраиваться за чужой счёт.
Я смотрела на него и думала: надолго ли его хватит? Но одно я знала точно — в этом доме больше ничего не будет подтекать. Ни кран, ни мои нервы.
