— Я спрашиваю последний раз: где деньги? — Сергей застыл в проёме кухни, опёрся плечом о косяк и демонстративно скрестил руки. Поза — будто со сцены, но взгляд метался, выдавая нервозность.
Оксана сидела за столом и неторопливо очищала мандарин. Оранжевая кожура ложилась на развернутую газету ровными завитками. В жестяной кружке стыл чай. Полдень субботы: солнечный луч бил в давно не мытое стекло и подсвечивал пыль, зависшую над подоконником.
— В шкатулке, — спокойно ответила она, не глядя на мужа. Отправила дольку в рот, поморщилась: попалась кислая.
— Я не шучу. Мама вчера у супермаркета в столб врезалась. Фара вдребезги, крыло смято, бампер треснул. Если срочно не чинить — машине конец. Ремонт минимум тысяч восемьдесят. У нас что, лишние восемьдесят с неба упадут?
Оксана подняла глаза. Сергей стоял босиком, в растянутых спортивных штанах и футболке с выцветшим логотипом какой‑то транспортной фирмы. Нечесаные волосы, седоватая щетина. Тридцать восемь лет — а вид будто после затяжной попойки. Хотя вчера не пил. Просто он всегда такой: помятый, раздражённый и убеждённый, что его трудности обязан решать кто‑то другой.
— Сергей, — она вытерла пальцы салфеткой и бросила её на стол. — Это твоя мама. Её автомобиль. Её авария. С какой стати я должна оплачивать ремонт из своих накоплений? Я пять лет откладывала, во всём себе отказывая. Когда ты последний раз ездил отдыхать за свой счёт? А я? Три года моря не видела. Всё — в дом, в «общий» бюджет, которого, как выяснилось, по факту нет.
— Да это же мать! Родная кровь. Она на пенсии, у неё каждая гривна расписана на лекарства. Ты предлагаешь ей кредиты брать? Или на такси к врачу ездить? У неё давление, спина, ей тяжело пешком. Ты же не бессердечная.
— Не надо манипуляций. Я задала простой вопрос: почему мои личные деньги, которые мы договорились не трогать, вдруг стали аварийным фондом для проблем твоей мамы? У неё есть взрослый сын. Он получает зарплату. Где она? Неделю назад ты вложил её в «уникальный курс по криптотрейдингу», а теперь предлагаешь залезть в мой кошелёк?
Сергей оттолкнулся от косяка, прошёл к столу и уселся напротив. Схватил мандарин и начал перекатывать его в ладонях, так и не очищая. Кожица треснула, в воздухе распылилось эфирное масло.
— Ну вот опять. Зарплата — это инвестиция в наше будущее, я же объяснял. Через полгода всё окупится в разы, ты ещё благодарить будешь. А сейчас форс-мажор. Машина маме жизненно необходима. И нам тоже — на дачу съездить, продукты привезти. Ты сама говорила, что хочешь чаще выбираться на природу.
— Я два года езжу на дачу электричкой и таскаю картошку в рюкзаке. Пока ты разъезжал на моей машине по «срочным встречам». Кстати, о машине. Техпаспорт в бардачке оформлен на твою маму или на тебя? Давай сначала определимся с юридическим статусом транспорта, а потом обсудим, кто его чинит.
Он смял мандарин и швырнул обратно в вазу. Тот откатился к сахарнице.
— Что ты за человек? Юридический статус! Машину оформили на маму, потому что у неё стаж больше и страховка дешевле. Но езжу на ней я. Это семейная машина. Се-мей-ная! Или для тебя семья — это ты и твои накопления, а мы так, жильцы?
— Семья — это когда договариваются и держат слово, — тихо, но жёстко ответила Оксана. — Когда не перекладывают ответственность. Помнишь прошлый ноябрь? У меня сгорел жёсткий диск с проектом, срочно нужно было четыре тысячи на восстановление данных. Что ты сказал? «Ты взрослая, выкрутишься. У меня деньги в обороте». Это твои слова. Где тогда была семья? А когда твоей маме подорожали сердечные таблетки, ты попросил у меня десять до получки. Я дала. И до сих пор не увидела их обратно. Я промолчала — ради мира. Но есть предел. Эти деньги — на моё лечение. Осенью я собиралась ставить два импланта. Цена — как половина ремонта. И я не позволю потратить их на металл, который твоя мама разбила о столб у магазина.
В коридоре скрипнула доска. Послышались шаркающие шаги. В дверях появилась Галина Васильевна — свекровь. Полная, тяжело дышащая, в цветастом халате. Лицо опухшее от слёз, глаза красные. В руке — кружевной платок с резким ароматом старых духов.
— Оксаночка, доченька… — голос дрожал. — Прости меня, старую. Зрение уже не то, солнце в глаза било. Выезжала с парковки — и столб будто из-под земли вырос. Я же не специально. Руки трясутся до сих пор, давление, наверное, под двести. Серёжа сказал, ремонт дорогой. У меня пенсия тридцать две тысячи, половина — коммуналка. Я могу, конечно, на еде экономить, но сразу такую сумму не соберу. А машина мне нужна. Кардиолог в области ждёт, автобусом — три пересадки, сердце не выдержит. Помоги, доченька. Я всё лето на даче отпашу, всё перекопаю. Я же к тебе как к родной всегда относилась.
Оксана отодвинула кружку и внимательно посмотрела на свекровь. Жалость — её излюбленный инструмент. Возраст, болезни, беспомощность, и неизменное «как к родной». Забавно. За десять лет брака «родная» ни разу не спросила, хочет ли Оксана детей. Зато регулярно привозила банки с огурцами для сына и пересчитывала продукты в холодильнике, неодобрительно цокая при виде сыра с плесенью или авокадо: «Не по средствам живёте».
— Галина Васильевна, — Оксана старалась говорить мягко, хотя твёрдость в голосе звучала отчётливо, — я понимаю, что вам тяжело. Но мои накопления предназначены для медицинских расходов. Вы знаете о моих зубах: справа двойка, слева шестёрка. Я откладывала лечение два года. Врач сказал прямо — либо ставить импланты сейчас, либо потом мост, который выйдет дороже и прослужит меньше. Если я отдам деньги на ремонт, я останусь без зубов. В прямом смысле. А мне работать с людьми, я менеджер по продажам. Вы хотите, чтобы я встречала клиентов с провалами во рту и улыбалась беззубым ртом?
