Зима в тот год выдалась беспощадной. Столбики термометров опускались почти к отметке минус тридцать и держались там неделями, словно мороз намеренно испытывал людей на прочность. В городе гулял пронизывающий ветер, тянуло сыростью, а в сёлах, как поговаривали, случалось, что птицы падали замёрзшими прямо в полёте.
В их небольшой двухкомнатной квартире на седьмом этаже панельной девятиэтажки, к счастью, было по‑домашнему тепло. Оксана, поднявшись раньше обычного, первым делом подошла к батарее и приложила к ней ладони, наслаждаясь сухим жаром. На кухне тем временем негромко гудела кофемашина. Олег уже сидел за столом, уставившись в телефон. Лоб его был нахмурен, а тарелка с яичницей перед ним почти не тронута — еда остывала.
— Олег, поешь, пока совсем не остыло, — мягко напомнила Оксана, наливая себе кофе.
— Подожди, — раздражённо бросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Мама звонит. Уже третье утро подряд.
Оксана невольно напряглась. Разговоры о свекрови давно стали для них непростой темой. Людмиле Михайловне было всего пятьдесят семь, она жила одна в старом родительском доме в деревне, за двести километров от города. Жила, надо сказать, своеобразно. Дом постепенно приходил в упадок: сарай протекал, забор перекосился, а главное — старая кирпичная печь, без которой зиму в деревне не пережить, давно требовала серьёзного ремонта.
Олег, как единственный сын, чувствовал обязанность помогать. Почти каждый месяц или два он переводил матери деньги «на хозяйство». За год, по прикидкам Оксаны, набежало не меньше ста пятидесяти тысяч. Сумма внушительная. Вот только перемен не происходило. На осторожные вопросы — наняла ли она мастера, купила ли материалы — Людмила Михайловна отвечала уклончиво. То жаловалась, что всё подорожало и она займётся этим «на следующей неделе», то уверяла, что мастер подвёл и не явился, то и вовсе отмахивалась: мол, ей и так терпимо, переживёт.
Олег мучился чувством вины, переживал всерьёз. Оксана тоже нервничала, но больше из-за него — видела, как он изводит себя. В прошлом мае они ездили в деревню на праздники, и Оксана собственными глазами убедилась: никакого ремонта толком не было. Деньги явно уходили не туда. Тогда соседка, тётя Галина, тихонько поделилась с ней: дескать, Людмила нередко ездит в районный центр к подруге, а про ту ходят нехорошие слухи — мол, компания у неё сомнительная. «Вот и тратит, видать, ваши денежки», — шепнула она.
Оксана не стала передавать эти слова Олегу, но неприятный осадок остался. И вот теперь — настойчивые звонки.
Наконец Олег отложил телефон и взял вилку.
— Что случилось? — осторожно спросила Оксана.
— Говорит, замерзает, — мрачно ответил он. — В доме холодно, печь дымит так, что дышать невозможно. Спрашивает, можно ли ей приехать к нам пожить, пока морозы не ослабеют.
У Оксаны внутри будто стало ещё холоднее, чем за окном. Перед глазами возникла картина: их размеренная жизнь, выстроенная с таким трудом, рушится. Когда Людмила Михайловна приезжала раньше — а это бывало пару раз, — она вела себя не как гостья, а как хозяйка. Критиковала готовку Оксаны: мол, Олег привык к наваристому борщу, а тут «вода с капустой». Переставляла посуду в шкафах «для удобства». И, что хуже всего, курила у открытой форточки, после чего запах табака неделями въедался в шторы.
Оксана глубоко вдохнула, стараясь говорить спокойно:
— Олег, а как же печка? Мы ведь давали деньги именно на неё. Выходит, они пошли совсем не туда. И теперь она хочет жить у нас? Мы должны это просто принять?
Она посмотрела на мужа в ожидании ответа, понимая, что этот разговор станет для них серьёзным испытанием.
