Свекровь тем временем медленно водила взглядом по кухне, будто прикидывала, что здесь можно переставить по‑своему.
— У вас, конечно, аккуратно, — заметила Людмила Михайловна, поджимая губы. — Но занавески давно просятся в стирку. Пыльные какие‑то.
Оксана не успела ответить — в прихожей щёлкнул замок. Вернулся Олег. Он шагнул на кухню и застыл, увидев мать за столом с чашкой в руках. Взгляд его стал растерянным, потом лицо залило краской.
— Мам?.. — произнёс он глухо. — Ты что здесь делаешь? Почему не предупредила?
— Да решила навестить вас, сынок, — спокойно отозвалась Людмила Михайловна, будто речь шла о запланированном визите. — Три ночи у вас в подъезде коротала, днём в магазине грелась. Хорошо, батареи тёплые. Люди мимо ходят, спрашивают: «Бабушка, вы к кому?» А мне и ответить нечего — стыдно говорить, что родной сын мать выставил.
Олег медленно перевёл взгляд на Оксану. В его глазах перемешались шок, обида и растерянность.
— Ты правда… спала в подъезде? Трое суток? Почему не позвонила мне? — почти прошептал он.
— А зачем? Ты же сам сказал — нельзя. Я и не хотела навязываться, — голос её дрогнул. — Думала, хоть здесь немного теплее будет, чем в пустом доме.
— Господи… — Олег опустился на табурет и закрыл лицо ладонями. — Мам, что ты творишь?
Оксана стояла у плиты, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Ей хотелось выкрикнуть, что всё это — умелая постановка, рассчитанная на жалость. Что никто её не выгонял на мороз. Но она прикусила язык.
Игра была сыграна безупречно. Людмила Михайловна оказалась в квартире — и по её уверенной осанке было ясно: уезжать в ближайшие дни она не намерена.
Вечер тянулся тяжело и вязко. Свекровь расположилась на диване в гостиной с видом пострадавшей, наконец нашедшей приют. Оксана и Олег скрылись в спальне.
— Всё, — тихо сказала Оксана. — Это конец нашего спокойствия. Она теперь останется.
— Что мне делать? — устало ответил он. — Это моя мать. Она три дня сидела в подъезде. Если соседи узнают, кем мы будем выглядеть?
— А то, что она всё это устроила нарочно, ты не допускаешь? — Оксана старалась говорить ровно. — Ей нужен был повод вернуться — и она его получила. За счёт твоего чувства вины и моего терпения.
— Довольно! — резко оборвал её Олег. — Я разберусь сам. Она поживёт немного, пока холода не закончатся. А я съезжу в деревню, приведу дом в порядок. Сделаю всё своими руками, как обещал.
Оксана поняла: спорить бессмысленно. Он чувствовал себя виноватым — и эта вина заслоняла ему здравый смысл.
Месяц совместной жизни с Людмилой Михайловной показался бесконечным. Занавески действительно отправились в стирку — под настойчивым контролем свекрови. Борщ пришлось варить «как следует, чтобы ложка стояла». Любое действие Оксаны сопровождалось комментариями: лук она крошит неправильно, рубашки гладит без отпаривателя, обувь ставит не так, как «привык Олег с детства».
По утрам ванная неизменно была занята именно тогда, когда Оксане нужно было спешить на работу. По вечерам свекровь громко обсуждала по телефону с подругами свою «тяжёлую долю» и жаловалась, что невестка выживает её из собственного дома.
Олег заметно осунулся. Он стал замкнутым, раздражительным, всё чаще задерживался на работе. Дом перестал быть для него местом отдыха. Оксана чувствовала, как их отношения натягиваются до предела.
Наконец морозы отступили. По календарю пришла весна, хотя сугробы ещё не растаяли. Олег объявил, что в ближайшие выходные отправится в деревню — заняться домом.
Он решил сдержать своё слово. Людмила Михайловна восприняла эту новость без особого воодушевления.
