Олег провёл ладонью по лбу и тяжело откинулся на спинку стула.
— Я всё понимаю, Оксана… — он отодвинул от себя тарелку, так и не доев. — Но ты же видишь, какие морозы ударили. Не оставлять же её в холодном доме.
— А если она просто пустила деньги на ветер? — вспыхнула Оксана, не сумев сдержаться. — Подумай логически: мы вкалываем, строим планы, откладываем. Я не собираюсь превращать квартиру в круглосуточный приют на неопределённый срок. Почему она сама не решила вопрос с печкой?
— И что я должен сказать? — голос Олега стал громче, в нём прозвучала знакомая ей растерянность перед материнским давлением. — Чтобы сидела и мёрзла? Это всё-таки моя мать.
— Скажи честно, — твёрдо ответила Оксана. — Что мы не можем её принять. У нас работа, обязательства. С понедельника поедешь сам, наймёшь мастеров, проследишь за ремонтом. Но жить здесь она не будет. Это затянется бесконечно, Олег. Она войдёт — и уже не уйдёт.
Разговор вечером выдался изматывающим. Олег ушёл в другую комнату и долго говорил по телефону. Оксана не прислушивалась, но обрывки фраз долетали до неё: «Мам, ну не выходит… у нас работа… нет, ты не чужая… я сказал — нет… сам приеду… переводить деньги больше не стану, разберусь лично».
Когда он вернулся, выглядел так, будто разгрузил несколько вагонов подряд.
Оксана молча обняла его. Он только выдохнул:
— Всё. Сказал, что не получится. Обиделась… трубку бросила.
Её накрыло облегчение, смешанное с сочувствием к мужу. Казалось, неприятная тема исчерпана.
Но спустя три дня, возвращаясь вечером домой, Оксана заметила возле подъезда странный силуэт.
Женщина в поношенном драповом пальто и пуховом платке стояла у стены и курила, глядя в пустоту.
У Оксаны похолодело внутри. Она замедлила шаг. Незнакомка повернула голову.
Это была Людмила Михайловна.
— Здравствуй, Оксаночка, — хрипло произнесла свекровь, кутаясь в платок. — Дождалась вас наконец.
— Людмила Михайловна? — Оксана остановилась, не веря глазам. — Как вы здесь оказались? Вы Олегу звонили?
— Зачем звонить? Вы же ясно дали понять — приезжать нельзя, — в её голосе звучала обиженная, почти театральная нотка. — Вот я и не беспокою. Стою себе… временно.
— Что значит — стоите? — у Оксаны перехватило дыхание. — Сколько вы тут?
— Третий день пошёл, — свекровь поёжилась. — Днём захожу погреться в магазин через дорогу, а ночью — в подъезде. У вас батарея на первом этаже горячая. Соседи уже узнают, косятся. Позор, конечно… сын мать на улицу выставил.
Картина мгновенно вспыхнула в воображении: пожилая женщина, дремлющая у батареи, вздрагивающая от хлопков двери, под пристальными взглядами жильцов.
— Пойдёмте немедленно в квартиру, — выдавила Оксана. — Вы же простудитесь.
— А Олег что скажет? Вы ведь запретили, — продолжала свекровь, хотя в глазах её мелькнул странный, почти победный блеск.
— Пойдёмте, — Оксана взяла её под локоть. Рука оказалась ледяной, как снег.
Она привела Людмилу Михайловну домой, помогла снять пальто, усадила на кухне и налила горячий чай с малиной — тот самый, что берегла для Олега на случай простуды.
Сама она едва сдерживалась: внутри всё кипело — злость, обида, растерянность. Свекровь же, словно ничего особенного не произошло, грела ладони о чашку и внимательно осматривала кухню хозяйским взглядом.
