– Десять тысяч, – Олег разложил деньги на столе полукругом, словно игральные карты. – На месяц. Больше не будет.
Я уставилась на купюры. Две пятитысячные: одна измятая, будто прошла через десятки рук, другая — хрустящая, только из банкомата. Эти бумажки должны были покрыть всё: продукты, порошки и моющие средства, мои таблетки от давления, проезд и прочие мелочи, из которых, собственно, и складывается обычная человеческая жизнь.
– А если этой суммы не хватит? – тихо спросила я.
– Значит, начнёшь считать каждую копейку, – бросил он, даже не глядя в мою сторону. Уже надевал куртку и на ощупь проверял, на месте ли ключи от гаража. – Люди и на меньшее живут, и ничего.
Впервые эту фразу я услышала восемь лет назад. Тогда я купила зимние сапоги за четыре тысячи — на свои деньги, из своей зарплаты. Вечером меня ждал допрос с пристрастием: зачем обновка, если старые ещё «вполне приличные». С того момента всё стало повторяться из месяца в месяц: он выкладывал фиксированную сумму, озвучивал лимит и уходил по своим делам.
Я работала бухгалтером в управляющей компании и получала тридцать восемь тысяч. Не роскошь, но стабильный доход. Только распоряжаться им я не могла. Каждый месяц двадцать три тысячи уходили в банк — на погашение кредитов Олега. Он оформил их на себя: один на лодку, второй — на мотор к ней. Пользовался он, а платила я.
Сценарий был банальным. Сначала он попросил закрыть один платёж, пообещав вернуть через месяц. Потом ещё раз. Потом снова. А вскоре просто перестал вносить деньги. Из банка начали звонить мне — я числилась контактным лицом. Я испугалась просрочек и штрафов и перевела нужную сумму. И так продолжалось девяносто шесть месяцев подряд — без единого пропуска.
В тот вечер он вернулся из гаража с длинной коробкой в яркой упаковке, исписанной иероглифами.
– Это ещё что? – спросила я.
– Спиннинг, – он провёл ладонями по картону с такой нежностью, будто гладил живое существо. – Карбоновый, из Японии. Тридцать восемь тысяч. Зато надолго. Почти инвестиция.
Тридцать восемь тысяч — ровно моя месячная зарплата. Полностью. А мне на всё про всё — десять.
Я стояла у плиты и варила суп из куриных шеек — на бёдра денег уже не хватало. Ложка постукивала о дно кастрюли. Я автоматически складывала и вычитала цифры. Профессиональная привычка: считать всегда.
Тридцать восемь — новая игрушка. Двадцать три — кредит. Десять — на моё существование. Его доход — восемьдесят пять тысяч. Остальные деньги растворялись в бензине для внедорожника, в пятничных посиделках в бане, в ящиках пива и прочих атрибутах его отдельной, вполне комфортной жизни.
Выходило, что моя жизнь оценена в десять тысяч рублей в месяц. Меньше, чем стоила одна его катушка для удочки.
Той ночью сон ко мне так и не пришёл. Я лежала, слушала его тяжёлое дыхание, потом тихо поднялась и прошла на кухню. Из дальнего ящика достала старую зелёную тетрадь в клетку — ещё со времён бухгалтерских курсов. Открыла первую страницу и аккуратно вывела: «Январь 2026. Платёж по кредиту О. — 23 000 руб. Из моей зарплаты».
Я ничего не планировала. Просто зафиксировала факт.
Утром я впервые за девяносто шесть месяцев не отправила деньги в банк. Приложение было открыто, сумма введена. Палец завис над кнопкой подтверждения. Я смотрела на экран секунд пятнадцать, затем закрыла программу, убрала телефон в карман и вышла из дома.
Через три дня на его телефон пришло сообщение. Олег был в душе, а мобильный лежал на кухонном столе рядом с моей кружкой. Экран засветился: «Уважаемый клиент, по вашему кредитному договору образовалась задолженность…»
Я машинально прочитала текст и отвернулась к окну. Он вышел из ванной, мокрый, в полотенце, схватил телефон, быстро пробежался глазами по строкам. Лицо его слегка скривилось, но он промолчал. Видимо, решил, что произошёл какой-то сбой.
Прошла ещё неделя — внешне обычная. Утренний кофе, работа, ужины. Он приносил себе копчёную скумбрию по четыреста двадцать рублей за штуку. Я ставила перед собой тарелку гречки с луком. Мы сидели рядом, за одним столом. Он аккуратно разделывал рыбу, снимал блестящую шкурку, и густой запах заполнял кухню. В моей тарелке была сухая крупа — без масла. Масло подорожало, а десять тысяч, как известно, не растягиваются бесконечно.
Потом возникла история с шампунем.
Я купила флакон за двести восемьдесят рублей — самый обычный, из аптеки. Без модных надписей и обещаний объёма. Просто тот, после которого кожа головы не горит огнём и не сыплется перхоть на плечи. Дешёвые варианты я уже пробовала — три разных. После каждого хотелось расчесать голову до крови.
Олег нашёл чек в пакете из супермаркета. Не в кошельке — в обычном пакете. Он проверял мои покупки все восемь лет.
– Двести восемьдесят рублей за шампунь? – он держал бумажку кончиками пальцев, будто она была испачкана. – Ты серьёзно? Есть же по девяносто. В «Светофоре» целые полки заставлены.
– От дешёвых у меня начинается сильное раздражение кожи головы, – спокойно ответила я.
