– Олег, – произнесла я тихо, без нажима, но так, что разговор оборвался на полуслове. – Раз уж ты любишь подсчёты вслух, давай посчитаем вместе. Сколько ушло на твои снасти за последний год?
Он замер. Вилка с нанизанным куском мяса зависла в воздухе.
– Ты к чему клонишь?..
– К цифрам. Сто сорок две тысячи гривен. Спиннинг – тридцать восемь. Катушка – двадцать семь. Леска, воблеры, блёсны и прочая «мелочь» – ещё двадцать три за сезон. Плюс топливо. Девять выездов – это примерно шестьдесят четыре тысячи на бензин и дорогу.
Я перечисляла спокойно, без интонаций, будто зачитывала отчёт на совещании. Ни тени упрёка – только факты.
– Итого: двести шесть тысяч гривен за год на увлечение. А мне за этот же период ты выделил сто двадцать тысяч. На продукты, лекарства, бытовые расходы. На всё. Получается, на свои удочки ты потратил почти вдвое больше, чем на жену. И после этого расточительная – я?
Тишина рухнула на стол тяжёлым покрывалом.
Степан аккуратно поставил стакан, избегая лишнего звона. Тарас прокашлялся и почесал затылок. Игорь с преувеличенным интересом уставился на забор, словно изучал в нём трещины.
– Ты зачем это при всех? – процедил Олег, почти не разжимая зубов. Скулы у него ходили ходуном. – Совсем уже?
– А ты? – ответила я. – Про «транжирку» – это, по-твоему, было уместно?
Он поднялся неторопливо, отодвинул стул так, что ножка противно скрежетнула по плитке, и ушёл в дом. Дверь закрыл без хлопка, мягко, плотно. И эта тишина была страшнее любого крика. Я знала: если дверь закрыта так – впереди дни молчания. Неделя. А может, и больше. Его любимое наказание.
Гости начали расходиться минут через пятнадцать. Тарас пробормотал сухое «пока» и вышел первым. Игорь ограничился кивком. Степан задержался у калитки, потоптался, словно собираясь что-то сказать, но передумал. Просто протянул руку. Я пожала её. Ладонь тёплая, шершавая, крепкая. Без слов – но с пониманием.
Я вернулась к столу, собрала посуду, сложила в таз, вынесла мусор. Вечер был тёплый, пахло углём и свежим укропом с грядки. У соседей негромко звучало радио – какая‑то мелодия без слов. Обычный летний вечер.
Только внутри у меня впервые за много лет стало тихо. Будто выключили постоянный фон, который гудел все восемь лет.
Я присела на лавку в беседке. Сложила ладони на коленях и ждала, что они начнут дрожать. Но нет. Спокойные, сухие, натруженные руки бухгалтера. Они привыкли держать ручку и складывать цифры. Вот и сложили.
Молчание затянулось на две недели. Олег передвигался по квартире так, будто мы были соседями в коммуналке. Завтракал, когда я уже собиралась уходить. Ужинал в гараже – перетащил туда чайник и микроволновку. Общение сократилось до коротких записок на холодильнике, прижатых магнитом «Лучшему рыбаку»: «Позвони в ЖЭК насчёт счётчика», «Заканчивается порошок».
Я отвечала тем же способом: «Позвонила. Придут в среду», «Порошок – 340 грн. Из каких десяти тысяч оплатить?»
Эту бумажку он смял и бросил в мусор. Порошок купил сам. Впервые за восемь лет.
А я по вечерам раскрывала тетрадь. Таблица разрасталась. Слева – его траты: крупные суммы, жирные цифры. Справа – мои: мелкие, дробные, будто тонкий ручеёк. Два параллельных мира.
На последней странице я подвела итог и обвела его красной двойной линией.
За восемь лет на его кредиты я перевела миллион семьсот шестьдесят тысяч гривен. Это моя зарплата за четыре года. Деньги ушли на лодку, мотор и ту самую купальную бочку, где он парился с друзьями.
За те же восемь лет он передал мне девятьсот шестьдесят тысяч. Десять тысяч умножить на девяносто шесть месяцев. На жизнь. На всё.
Выходило просто: я заплатила за него почти вдвое больше, чем получила на существование.
И тогда я сделала шаг, к которому шла три месяца. А если честно – все восемь лет.
Я прекратила оплачивать его кредиты. Оба. Полностью.
Открыла банковское приложение. Сумма к списанию – двадцать три тысячи гривен. Палец завис над экраном. Потом я нажала «Отменить», удалила автоплатёж и закрыла программу.
Первая неделя прошла тихо. На второй ему пришло сообщение – он стёр его, даже не читая. На третьей позвонили – решил, что реклама, и сбросил. На четвёртой звонки стали настойчивыми.
Тот самый звонок застал его в коридоре. Я стояла на кухне и чистила картофель. Нож скользил по кожуре ровными длинными лентами. Нас разделяла стена, но каждое слово было слышно отчётливо.
– Да, слушаю… Какая ещё задолженность? Пятьдесят четыре тысячи? Это ошибка. Жена оплачивает… То есть… Подождите…
Пауза повисла тяжёлая, вязкая. Я услышала, как его рука с телефоном медленно опустилась.
Он вошёл на кухню. Лицо у него было не красным от злости – белым, как лист бумаги.
