Он принимал поздравления как должное. Дмитрий вручил ему набор для гриля, Тамара Павловна протянула конверт с деньгами. От меня была рубашка — дорогая, качественная, за шесть тысяч, купленная на мои премиальные.
Андрей, кажется, даже толком её не развернул. Скользнул взглядом, бросил пакет на свободный стул и снова повернулся к Дмитрию, продолжая разговор.
Позже Тамара Павловна поинтересовалась:
— Андрюша, а Марина тебе что подарила?
— Да так, рубашку какую-то, — небрежно отмахнулся он.
— Какую-то? — тихо переспросила я.
И тут он сказал это вслух. При всех. При друге, при его жене, при матери с отцом.
— А что? Даже на нормальный подарок мужу пожалела. Рубашка — это всё, на что ты расщедрилась?
Я в тот момент стояла возле стола с салатницей в руках. На меня разом уставились шесть пар глаз.
— Андрей, — произнесла я ровно, — эта рубашка стоит шесть тысяч. А стол, за которым ты сейчас сидишь, обошёлся в девять тысяч четыреста. Холодец, который ты ешь, варился три часа. Торт — пятнадцать коржей. Я два дня провела на кухне.
— Это не считается, — буркнул он. — Стол накрыть — обязанность жены.
Тамара Павловна одобрительно кивнула. Жена Дмитрия опустила взгляд в тарелку. Сам Дмитрий неловко кашлянул.
И в этот момент я вспомнила утро. Когда вешала его куртку, из кармана выскользнула бумажка. Банковская выписка. Не по нашей общей карте. По другой, о которой я раньше не знала. На счёте значилось восемьсот сорок тысяч гривен.
Я поставила салатницу на стол. Руки почему-то не тряслись. Даже странно было.
— Андрей, — сказала я, — за шесть лет я внесла в наш “общий котёл” примерно четыре миллиона гривен. Всю свою зарплату, каждый месяц, без остатка. Еда, коммуналка, бытовые покупки — всё оплачивалось с моих денег. А у тебя, как выяснилось, есть отдельная карта. Тайная. И на ней восемьсот сорок тысяч.
За столом стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи. Тамара Павловна перестала жевать. Андрей резко побледнел.
— Ты что, рылась у меня по карманам?
— Выписка сама выпала из куртки. Я ничего не искала. Но ты шесть лет повторял, что твоя зарплата уходит на машину и какие-то “мужские расходы”. А на самом деле она уходила на отдельный счёт. Так кто из нас зажал, Андрей?
Дмитрий поднялся первым и пробормотал, что им уже пора. Его жена молча взяла сумку. Тамара Павловна сидела с идеально прямой спиной и плотно сжатыми тонкими губами.
Андрей ничего не сказал. Просто налил себе водки, выпил залпом и вышел на балкон.
Я осталась убирать со стола. Девять тысяч четыреста гривен, восемь часов готовки — и праздник, на котором меня выставили жадной.
Через пару дней Андрей начал проверять мои чеки. Каждый вечер одно и то же: “Покажи, что покупала”. Он мог позвонить днём и спросить: “Зачем ты заходила в аптеку? Что там можно купить на семьсот?”
Надзор стал постоянным.
В апреле я попросила денег на зимние сапоги. Мои уже разваливались: у левого отошла подошва, и второй месяц я пыталась приклеивать её суперклеем.
— Сколько стоят? — спросил Андрей, даже не оторвавшись от телефона.
— Четыре с половиной тысячи. Я нашла по скидке.
Он всё-таки поднял на меня глаза.
— Четыре с половиной тысячи за сапоги?
— Они зимние. Андрей, мне в чём ходить? Клей держится день, потом опять всё отходит.
— Ты же экономист, — усмехнулся он. — Вот и экономь. Приклей как следует. Или мои старые ботинки возьми.
Я посмотрела на его ноги. Сорок четвёртый размер. У меня — тридцать восьмой.
— Андрей, у тебя на карте лежит восемьсот сорок тысяч. А я прошу четыре с половиной на обувь.
— Это мои деньги! — он ударил ребром ладони по столу. — Сколько можно объяснять? Моё — это моё. Твоё — в дом.
Я стояла в коридоре. У двери валялся тот самый левый сапог: подошва снова отклеилась, нос задрался вверх, будто у клоунского ботинка. Я смотрела то на него, то на закрытую дверь спальни, за которой Андрей уже снова листал что-то в телефоне.
Пальцы сами сжались в кулаки. Ногти больно впились в ладони. Но это была не злость. Это было внезапное, холодное понимание.
За шесть лет — четыре миллиона в общий котёл. Его зарплата — только ему. Его накопления — тоже ему. А мои сапоги за четыре с половиной тысячи — “экономь”.
В тот же вечер я села за кухонный стол, достала тетрадь и начала считать. Цифры сошлись безжалостно: за шесть лет я отдала на “семью” четыре миллиона сто семьдесят шесть тысяч гривен. Он — ничего. У него на скрытой карте — восемьсот сорок тысяч. У меня — расклеенный сапог и двадцать тысяч премиальных.
На следующее утро я поднялась раньше обычного. Пока Андрей спал, я сходила в банк. Открыла отдельный счёт и оформила автоматическое зачисление зарплаты на свою личную карту, а не на общую.
Потом вернулась домой, сварила кофе и сделала бутерброд. Себе. Один.
Обычно Андрей завтракал омлетом с сыром и зеленью — я готовила ему каждое утро. Но только не в этот раз.
