— Ирина Сергеевна, зайдите ко мне.
Я убрала в сторону калькулятор. Первая мысль была привычной: опять квартальная отчётность, что-то нужно уточнить. Машинально поправила карандаш, воткнутый в пучок, и направилась по коридору. Где-то впереди уже раздавался резкий стук каблуков Ольги Викторовны. Этот звук я узнавала безошибочно: так ходят люди, у которых нет ни времени, ни желания что-либо объяснять.
В её кабинете стоял запах кофе и сладостей. На столе красовалась коробка конфет — наверное, очередной презент от поставщиков. Ольга Викторовна сидела с идеально прямой спиной, будто её приставили к линейке. Губы были сжаты в тонкую полоску.
— Присаживайся, — произнесла она сухо, даже не добавив «пожалуйста». — Скажу коротко. У нас сокращение. Твою ставку ликвидируют с первого мая.
Тридцать один год.
Я пришла на завод в девяносто пятом. Тогда мне было двадцать два. Юбка чуть ниже колена, белая блузка, карандаш за ухом. Свой первый день я помнила так отчётливо, словно он случился вчера: запах машинного масла из цеха, ровный гул вентиляции, бухгалтерия на третьем этаже и выкрашенные в жёлтый стены.
Тридцать один год я сводила чужие счета. Ни разу не ошиблась в балансе. Ни разу не опоздала. И ни разу не получила повышения.
— Ясно, — только и сказала я.
Ольга Викторовна чуть приподняла бровь. Видимо, ожидала, что я расплачусь. Или начну просить оставить меня. Но я смотрела не на неё, а на коробку конфет и почему-то думала: дешёвые ведь конфеты. «Мишка косолапый». Даже здесь решили сэкономить.
— Оформим всё по соглашению сторон. Два оклада, — она щёлкнула ручкой. — Незаменимых людей не бывает, Ирина. Ты взрослая, понимаешь.
Два оклада. Семьдесят шесть тысяч за тридцать один год жизни. Я молча кивнула и вышла из кабинета.
В бухгалтерии я стала собирать свои вещи. Кружка с надписью «Лучшему бухгалтеру» — её Мария подарила мне лет восемь назад. Калькулятор был мой, не заводской: купила его в две тысячи третьем за четыреста рублей. Ещё степлер. И запасные карандаши, стоявшие в стакане.
В дверях показалась Светлана из соседнего отдела.
— Ир, это правда? — спросила она почти шёпотом.
Я кивнула. Светлана закрыла рот ладонью и сразу ушла. Больше никто не появился. За тридцать один год в этом здании у меня так и не случилось ни одной настоящей подруги. Были сослуживцы. Были разговоры в столовой — про огурцы, про внуков, про давление. Но вечером мне никто не звонил.
Я сложила всё в пакет. Самый обычный белый пакет из «Пятёрочки». Тридцать один год поместился в него целиком. И даже не заполнил до верха.
На проходной Андрей Михайлович, охранник, который каждое утро здоровался со мной и спрашивал: «Ну что, баланс сошёлся?», посмотрел на пакет в моей руке и тихо произнёс:
— Держись, Ирина. Удачи тебе.
В его голосе звучала неловкая вина, будто сокращал меня лично он. Я вышла на улицу. За спиной захлопнулась тяжёлая заводская дверь, покрытая синей краской, которую обновляли каждую весну в мае. Щёлкнул замок. И всё закончилось.
Первые две недели я почти не выходила из квартиры. Просыпалась, заваривала чай, садилась у окна. Там, за стеклом, был двор, старая лавочка и тополь. Тот самый тополь, который стоял здесь ещё тогда, когда Мария была маленькой. Только раньше я каждое утро торопливо пробегала мимо него на завод. А теперь спешить стало некуда.
Мария позвонила на третий день.
— Мам, ты как? — спросила она осторожно, как врач, который собирается сообщить результаты анализов.
— Нормально, — ответила я. — Отдыхаю.
Но это была неправда. Я не отдыхала. Я просто сидела и смотрела на стену, где тридцать один год висел календарь. Каждый год новый, но всегда на одном и том же гвозде. И думала: кто я теперь? Бухгалтер без бухгалтерии. Человек, который больше трёх десятков лет ходил одной дорогой, а потом эта дорога внезапно оборвалась.
На пятнадцатый день я поднялась с дивана, оделась и вышла из дома. Без плана. Без цели. Просто вышла. И впервые за много лет повернула не направо, как привыкла, а налево.
Эта улица казалась мне почти чужой. Я бывала здесь, наверное, раза четыре — когда Мария в детстве заболела ветрянкой, а аптека на нашей улице оказалась закрыта. Вдоль дороги стояли старые двухэтажные дома с резными деревянными наличниками. В одном окне горел мягкий жёлтый свет. На двери висел листок бумаги, написанный от руки: «Требуется помощник в цветочную мастерскую». Рядом был нарисован цветок — совсем простой, как в детской тетрадке: пять лепестков и тонкий стебелёк.
Я остановилась. Пальцы почему-то дрогнули. Потом я взялась за ручку и потянула дверь на себя.
Внутри пахло так, что я на мгновение забыла, зачем вошла. Свежая зелень, сырая земля, что-то нежно-сладкое — то ли пионы, то ли розы. На длинном деревянном столе лежали ветви эвкалипта, белые лютики и какие-то травы, названий которых я никогда не знала. За столом стояла женщина в фартуке с вышитой розой. Её пальцы были окрашены зелёным соком стеблей.
— Здравствуйте, — сказала она и улыбнулась. — Вы по объявлению?
— Я… — я запнулась, сама удивившись, что не развернулась сразу. — Я бухгалтер. Вернее, была бухгалтером. С цветами я обращаться не умею.
