Екатерина только отмахивалась, улыбаясь, и кивком показывала на меня.
В мастерской всегда стоял запах чего-то настоящего, живого. Причём каждый день он был другим: утром могли привезти лилии с опта — и всё помещение наполнялось их густым, почти торжественным ароматом; в другой раз на столе оказывались пучки свежей мяты для свадебных украшений, и воздух становился прохладным, летним. Мои пальцы постепенно потеряли прежнюю бледность и приобрели зеленоватый оттенок от сока стеблей — точь-в-точь как у Екатерины. Ногти я теперь обрезала коротко. Идеальный маникюр, который тридцать один год казался мне обязательным признаком порядка, вдруг стал совершенно ненужной деталью.
А вскоре появился первый по-настоящему большой заказ. Свадьба.
Невеста, совсем молодая — на вид лет двадцать пять, — пришла вместе с матерью и двумя подружками. Она просила «что-нибудь особенное, не такое, как у всех». Мама согласно кивала, а подруги без конца листали в телефонах фотографии и подсовывали ей варианты.
Екатерина взглянула на меня и спокойно произнесла:
— Это твоё. Бери и делай.
После этого я две ночи почти не сомкнула глаз. Сидела над тетрадью и выводила карандашом наброски — так, как привыкла всю жизнь. Подсчитывала количество стеблей, прикидывала высоту, проверяла соотношения. Мой бухгалтерский ум собирал будущий букет почти так же, как когда-то сводил баланс: всё должно было находиться на своём месте, ничто не выпадать из общей системы. Но руки упрямо добавляли то, чего не бывает в отчётности. Оттенок. Аромат. Воздух. Настроение.
На третью ночь я проснулась ровно в четыре утра. В голове уже стояло готовое изображение — чёткое, ясное, будто технический чертёж. Я поднялась, зажгла свет на кухне и сразу принялась рисовать. Арка. Только не привычная круглая, как на всех фотографиях, а неровная, асимметричная: с одного края выше, с другого — ниже. Не сделанная, а словно выросшая сама.
Свадебную арку я оформила белыми розами и оливковыми ветвями. Для букета невесты выбрала пионы, лаванду и эвкалипт. Жениху в бутоньерку поставила одну розу и маленькую веточку розмарина.
Когда невеста увидела результат, она заплакала.
За заказ отдали сорок пять тысяч. Сорок пять. Один-единственный заказ принёс больше, чем мой месячный доход на заводе.
В тот вечер я осталась в мастерской одна. Верхний свет погасила, оставила только настольную лампу. На рабочем столе лежали обрезки зелени, в воздухе держался терпкий запах розмарина. И именно тогда меня догнало понимание: вот оно. Все эти тридцать один год я была всего лишь чужим карандашом в чужой руке. А здесь — мои пальцы, моя работа, мой букет.
Ольга Викторовна объявилась в мастерской в ноябре. Не позвонила заранее, не предупредила — просто вошла.
Я как раз стояла за столом и собирала заказ к юбилею: женщина попросила пятьдесят одну розу для мамы. В помещении находились ещё две покупательницы, они ждали свои букеты.
По деревянному полу резко застучали каблуки. Я узнала этот звук раньше, чем успела обернуться.
— Ирина, — сказала Ольга Викторовна.
Она медленно осмотрела мастерскую: цветы в ведрах, ленты на крючках, мои рисунки на стене.
— Симпатично, конечно. Но давай говорить серьёзно. Нам нужен бухгалтер.
Я не остановилась и продолжила пересчитывать розы. Двадцать восемь. Двадцать девять.
— Новенькая не тянет, — продолжила Ольга Викторовна тем самым снисходительным голосом, каким взрослые объясняют ребёнку очевидные вещи. — Уже два отчёта испортила. Из налоговой пришёл запрос. Ирина, ты же профессионал. Ну хватит тебе тут… цветочками заниматься. Возвращайся.
Одна клиентка подняла глаза. Вторая перестала листать каталог.
Тридцать. Тридцать одна.
Я вложила очередную розу в букет и только потом посмотрела на Ольгу Викторовну.
— В апреле вы меня сократили, — произнесла я.
Голос оказался удивительно спокойным. Даже для меня самой.
— Два оклада за тридцать один год работы. И сказали, что незаменимых людей не бывает. Помните?
Губы Ольги Викторовны сжались в тонкую линию.
— Ирина, ну это было решение руководства. Я здесь вообще ни при чём. Давай не будем поднимать старое.
— Я и не поднимаю, — ответила я. — Я просто отвечаю на ваше предложение. Нет.
— Нет? — переспросила она так, будто я произнесла слово на каком-то иностранном языке.
— Нет, — повторила я. — Мне здесь хорошо. Спасибо, что зашли.
Ольга Викторовна ещё несколько секунд стояла на месте. Потом резко развернулась. Каблуки простучали обратно к двери, и следом за ней в мастерскую вернулась тишина.
Женщина у стойки посмотрела на меня и негромко сказала:
— Правильно.
Я улыбнулась. Тридцать две. Тридцать три. И снова стала считать розы.
Декабрь и январь пролетели спокойно и одновременно бешено. Перед Новым годом началась настоящая круговерть. Мы с Екатериной проводили в мастерской по двенадцать часов: корпоративные заказы, подарочные букеты, композиции с еловыми ветками, маленькие праздничные наборы.
Я придумала отдельную новогоднюю серию — хвоя, хлопок и высушенные кружочки апельсина. Запах стоял такой, что прохожие иногда открывали дверь не за покупкой, а просто чтобы вдохнуть этот аромат.
Двадцать третьего декабря мы поставили собственный рекорд: тридцать два букета за один день. Екатерина принесла шампанское, и мы чокнулись пластиковыми стаканчиками прямо посреди обрезанных стеблей, мятой крафтовой бумаги и хвойных иголок. Пузырьки щекотали нёбо. В мастерской пахло мандаринами, елью и чем-то совершенно новым — моей жизнью.
— За нас, — сказала Екатерина. — И за тебя, Ирин. Если бы ты тогда, в мае, не зашла ко мне, я бы до сих пор одна тут погибала.
И я впервые поняла, что от счастья тоже можно уставать. Раньше меня изматывали цифры, гул вентиляции и жёлтые стены бухгалтерии, а здесь усталость была совсем другой.
