Ноги к вечеру наливались тяжестью, поясницу тянуло, подушечки пальцев были в мелких уколах от шипов. И всё равно мне было хорошо. Настолько хорошо, что даже становилось немного боязно.
Ольга Викторовна с ноября больше не объявлялась. После её появления в мастерской — полная тишина. Ни звонка, ни сообщения. Я решила: отпустила. Нашла другую жертву. Забыла обо мне. И наконец позволила себе выдохнуть.
А в январе Екатерина вдруг сказала:
— Ирин, мне кажется, тебе уже пора.
У меня внутри всё сжалось. Снова? Опять как на заводе?
— Пора открывать собственное место, — продолжила она. — На рынке освободился павильон. Аренда — двенадцать тысяч. За первую же неделю отобьёшь. С поставщиками я тебя сведу.
Сердце ударило в груди глухо и сильно. Один раз, будто молотком.
— Мне пятьдесят четыре, — только и произнесла я.
— И что с того? — Екатерина провела ладонями по фартуку, стирая зелёные следы от стеблей. — Мне тридцать пять, а я у тебя многому учусь. Ты сама видишь, как люди выбирают букеты? Семеро из десяти уходят с твоими, не с моими. И я не завидую, Ирин. Я радуюсь.
Я не сразу ответила. Просто крутила в руках тонкую веточку эвкалипта. Листья пахли прохладой, чистотой и чем-то далёким. Может, лесом. А может, той самой свободой, которую я раньше и представить себе не могла.
— Ладно, — наконец сказала я. — Давай попробуем.
Мария приехала в ближайшие выходные. Разобралась с бумагами, помогла оформить всё как надо, даже нашла человека, который сделал эскиз вывески. Потом стояла рядом, смотрела, как я собираю очередной букет, и тихо качала головой.
— Мам, — сказала она, — ты совсем изменилась. Я будто заново с тобой знакомлюсь.
— Я тоже себя не сразу узнаю, — призналась я.
В марте Ольга Викторовна всё-таки позвонила. На экране высветился заводской номер. Я в тот момент стояла за своим прилавком на рынке — шёл всего третий день моей самостоятельной работы. В воздухе смешивались запахи свежих тюльпанов и влажного дерева.
— Ирина, — голос у неё был непривычный. Не властный. Не приторно-ласковый. Усталый. — Выслушай меня. Я без шуток. Мы взяли на твоё место двух человек. Двух, Ирина! И обе не справляются. Квартальный отчёт завалили. Директор в бешенстве. Мне… — она на секунду осеклась. — Мне нужна твоя помощь.
Я молчала. Передо мной на прилавке лежали тюльпаны: алые, солнечно-жёлтые, белые. Рядом женщина задумчиво выбирала букет. Мартовское солнце пробивалось сквозь стекло и мягко грело щёку.
— Ирина, мы готовы пересмотреть условия, — торопливо продолжила Ольга Викторовна. — Зарплата будет выше прежней. Сорок пять. Отдельный кабинет. Ну ты же бухгалтер от бога, Ирина!
Бухгалтер от бога. Как интересно. Ещё год назад звучало другое: «незаменимых нет». А теперь — «от бога». Слова, оказывается, умеют переобуваться быстрее людей, когда кому-то что-то очень нужно.
— Ирина! Ты меня слышишь?
— Слышу, — спокойно ответила я. — Ольга Викторовна, а вы помните, что сказали мне в апреле?
На другом конце стало тихо. Только дыхание её было слышно — неровное, частое. Так дышит человек, который привык отдавать распоряжения, но внезапно вынужден просить.
— Незаменимых нет, — сказала я. — Найдёте. Всего доброго.
И отключила звонок.
Руки у меня не дрогнули. Совсем. Я посмотрела на пальцы — зеленоватые от сока, с тонкой царапиной на указательном. Год назад эти же руки перебирали накладные, выводили цифры, нажимали кнопки калькулятора. Тридцать один год подряд.
Женщина у прилавка подняла глаза и сказала:
— Дайте мне вот эти, жёлтые. Семь штук. Они такие живые.
— Живые, — повторила я и улыбнулась. — Да, именно.
Я завернула тюльпаны в крафтовую бумагу, перетянула джутовой нитью. Женщина ушла, а на её место подошла другая покупательница. Потом появился мужчина с маленькой дочкой — девочка сама выбрала три герберы и прижала их к себе так бережно, будто это были птенцы.
К обеду в кассе было девять тысяч. На третий день работы.
Сейчас апрель. Прошёл ровно год с того момента, как Ольга Викторовна щёлкнула ручкой и произнесла своё: «Незаменимых нет». Всего год. Двенадцать месяцев, в которые вместилось больше жизни, чем в прежние тридцать один год на заводе.
Теперь у меня есть собственная точка на рынке. Постоянных покупателей — сорок семь. Завела уже вторую тетрадь с заказами. На июнь записаны три свадьбы. Екатерина заглядывает ко мне по четвергам, приносит кофе и смеётся:
— Я тебя создала, я же теперь и навещать обязана.
Мария подарила мне новый фартук — глубокого синего цвета, с вышитой лавандой на кармане. Я надеваю его каждый день.
По утрам я хожу на рынок другой улицей. Не той, по которой тридцать один год добиралась на завод. Совсем другой. Прохожу мимо старых двухэтажных домов с резными деревянными наличниками, мимо мастерской Екатерины — машу ей в окно, если она уже внутри. Мимо той самой двери, где когда-то висело объявление. Его давно сняли, но я до сих пор вижу перед глазами рисунок: пять лепестков и тонкий стебелёк.
Сегодня утром, поправляя волосы перед зеркалом, я вдруг заметила: карандаша в пучке больше нет. Вместо него торчит веточка эвкалипта. Я даже не помню, когда это произошло. Но почему-то кажется — так и должно быть.
На заводе, говорят, взяли уже третьего бухгалтера. Всё равно не успевают. Ольга Викторовна мне больше не звонит.
А на моём прилавке стоят тюльпаны, розы, лаванда и первые весенние ирисы. Пахнет молодой зеленью и немного влажной землёй. Впереди утро. Тихое, ясное. Мне пятьдесят четыре. И всё только начинается.
А вы когда-нибудь решались свернуть с дороги, по которой ходили всю жизнь?
