— Тем интереснее, — легко ответила она, будто я сообщила не о своей полной беспомощности, а о каком-то достоинстве.
Её звали Екатерина. Тридцать пять лет, быстрые движения, внимательные глаза и такая речь, словно для неё день растягивался не на обычные двадцать четыре часа, а минимум на сорок.
— Бухгалтер — это даже отлично, — сказала она. — Мне как раз нужен кто-то, кто не утонет в накладных и цифрах. А цветы я покажу. Договоримся так: пробная неделя. Поймёшь, что не твоё, — спокойно расстанемся.
Я кивнула. Не от уверенности. Уверенности во мне тогда не было ни на грамм. Просто идти мне действительно было уже некуда.
Свой первый рабочий день в этой мастерской я помню смутно, как сон с яркими пятнами. Екатерина вложила мне в ладонь секатор, а я несколько минут только смотрела на него. Металл был прохладный, ручки — чуть шероховатые. Я словно знакомилась с чужим инструментом, который пока не понимала.
Потом она стала показывать: как срезать стебель наискосок, как сразу ставить цветы в воду, чтобы к вечеру они не повисли, как по плотности бутона и оттенку среза понять, свежая роза или уже начала сдавать.
— Не дрожи так, — усмехнулась Екатерина, заметив, как я едва касаюсь колючей ветки. — Роза на тебя не обидится.
Помещение было совсем небольшим, около двадцати пяти метров, но у Екатерины всё оказалось устроено так разумно, что тесноты почти не чувствовалось. Вдоль стены тянулся широкий стол. На полу стояли вёдра с водой. На крючках висели катушки лент. В углу тихо работал старый холодильник для готовых букетов — гудел мягко, почти по-кошачьи.
Больше всего я привыкала к запахам. На заводе воздух всегда был одинаковым: бумага, пыль, чужой остывший кофе. Здесь же каждый день имел свой аромат. По понедельникам привозили лилии, и мастерская становилась сладкой, плотной, почти душной. В среду пахло зеленью, мятой, эвкалиптом — свежо, будто после дождя раскрыли окно. В пятницу приходили розы: их запах сначала казался едва уловимым, но стоило наклониться ближе, и он накрывал целиком.
На второй день я разобрала все накладные за последние три месяца. Екатерина увидела аккуратную стопку, присвистнула и покачала головой.
— Ничего себе. У меня это мёртвым грузом полгода лежало. Ты не женщина, а фея порядка.
Я улыбнулась. Впервые за две недели — по-настоящему.
А на третий день произошло то, к чему я совсем не была готова. Екатерина уехала на оптовый рынок и оставила меня в мастерской одну. Вскоре зашла покупательница: нужен был букет подруге на день рождения. Я растерялась так, что на секунду даже забыла, где стоят ножницы. Потом остановилась перед вёдрами, и руки почему-то сами начали выбирать.
Я взяла три белые розы. К ним добавила эвкалипт — с первого дня любила его холодный, чистый запах. Потом положила немного лаванды, просто потому что её цвет оказался рядом с белым очень правильным. Завернула всё в крафтовую бумагу и перевязала.
Женщина долго смотрела на букет, а потом сказала:
— Очень красиво. Сколько стоит?
Цену я назвала почти наугад. Она расплатилась и ушла. Всё заняло пятнадцать минут. Пятнадцать минут — от первого срезанного стебля до продажи. А на заводе я тридцать один год сводила балансы, и за всё это время никто ни разу не сказал мне: «Красиво».
Вечером Екатерина вернулась, я показала ей фотографию букета в телефоне. Она несколько секунд молчала.
— Ирина, — наконец произнесла она серьёзно, — у тебя есть чувство композиции. Я без шуток. Я пять лет училась так собирать, а ты сделала это на третий день.
Я ей не поверила. Только по старой привычке сунула карандаш за ухо и пошла мыть вёдра.
Через четыре дня зазвонил телефон. На экране высветился заводской номер — тот самый, который я тридцать один год набирала, если задерживалась к восьми утра.
— Ирина? — голос Ольги Викторовны был сладким, непривычно мягким. — Ну что ты, как? Нашла себе место?
— Работаю, — ответила я.
— И где же?
— В цветочной мастерской.
Наступила пауза. Такая длинная, что я слышала её дыхание в трубке.
— В цветочной? — переспросила Ольга Викторовна и коротко рассмеялась, почти кашлянула. — Ну, Ирина… Значит, травку нюхаешь. Ладно, развлекайся. Если совсем туго станет — звони, может, подыщем что-нибудь на полставки.
Она отключилась. А у меня ладони вдруг стали горячими. «Травку нюхаешь». Тридцать один год на заводе. Ни одной ошибки в балансе. И вот итог — «травку нюхаешь».
Я ей не перезвонила. Просто взяла секатор и ровно подрезала двадцать стеблей пионов. Чисто, уверенно, без единого лишнего листа.
Спустя три месяца у меня уже появились свои постоянные покупатели. Восемнадцать человек — я завела для них отдельную тетрадь, как когда-то на заводе: имя, дата рождения, любимые цветы, нелюбимые оттенки, аллергии, особые просьбы. Бухгалтерская привычка всё фиксировать неожиданно оказалась очень полезной.
Екатерина перевела меня на процент от продаж. За первый месяц у меня вышло сорок две тысячи. На заводе я получала тридцать восемь. И за тридцать один год там мне ни разу не подняли зарплату.
Я научилась узнавать розы по лепесткам. Кенийские — небольшие, плотные, долго стоят. Эквадорские — крупные, бархатистые, роскошные, но живут дней пять. Голландские — ровные, будто вычерченные по линейке. Бухгалтерская часть моей головы всё раскладывала по категориям. А какая-то другая часть, для которой у меня не было названия, просто чувствовала, какой цветок к какому просится рядом.
Покупатели всё чаще спрашивали:
— А можно, чтобы букет собрала та женщина, у которой карандаш в волосах?
Екатерина в ответ только смеялась.
