— Марин, у нас тут ситуация, — Дмитрий опустил тарелку на стол и почему-то отвёл взгляд. — У Кристины ремонт затеялся. Не косметика, а прямо капитальный: полы вскрыты, жить там сейчас нереально. Она с Егором у нас перекантуется. Недели две, максимум.
Я в этот момент стояла возле мойки, сжимая в руке губку. Две недели. Наша квартира — обычная двушка на сорок семь квадратов: спальня и гостиная. А гостиная у меня давно выполняла роль кабинета, потому что три дня в неделю я работала из дома, отвечала на звонки клиентов, и без тишины там было никак.
— А Егор где будет спать? — уточнила я.
— В гостиной. Кристина — на диване, Егор — на раскладушке. Я у Алексея возьму, он даст. Марин, ну правда, всего две недели.
За восемь лет брака я успела выучить одно правило: если Дмитрий произносит «две недели», надо мысленно готовиться минимум к двум месяцам. А если добавляет «максимум» или «не больше», значит, конечной даты у этой истории вообще нет.
И всё же я согласилась. Кристина была его младшей сестрой, ей тридцать четыре, она растила пятилетнего сына одна, а ремонт — вещь непредсказуемая. Такое действительно случается. К тому же за годы семейной жизни я научилась экономить силы и не спорить там, где спор всё равно ничего не изменит.
— Только заранее ей объясни, — сказала я. — Гостиная — моё рабочее место. С шести вечера до десяти у меня смены и клиентские звонки. В это время мне нужна тишина.
— Да-да, конечно, — быстро закивал Дмитрий. — Я поговорю с ней. Всё будет нормально.
Кристина появилась у нас в пятницу вечером. С собой она привезла три чемодана, огромный пакет детских игрушек и кота в переноске.
— Про кота ты мне ничего не говорил, — тихо сказала я Дмитрию на кухне.
— А куда ей его девать? На улицу выбросить?
Кота определили в коридор. Лоток поставили прямо у входной двери. Запах я уловила уже на следующий день, но ничего не сказала. Две недели. Потерплю.
На вторые сутки Кристина занялась ванной. Она разложила свою косметику так, будто жила здесь всегда. Моя нижняя полка — единственная, до которой я доставала без табуретки, — оказалась полностью занята. Шампуни, баночки с кремами, маски для волос, три флакона каких-то сывороток. Мой крем для лица и зубную щётку она убрала наверх, за зеркало.
Я молча вернула всё обратно. Утром увидела, что порядок снова стал «Кристининым».
На третий день она добралась до кухни. Просто переставила мои специи, не спросив ни слова. Я зашла утром и замерла: банки стояли иначе, мой чайник оказался на верхней полке, а на столешнице красовалась её хлебопечка. Рядом — детская каша, бутылочки, мерные ложечки.
— Так же удобнее, — объяснила Кристина, когда я спросила, что происходит. — Ты ведь не против? У тебя тут всё было как-то странно расставлено, без системы.
Я поправила очки и внимательно на неё посмотрела. Она стояла в моём фартуке — том самом льняном, который мне подарили коллеги. В моём фартуке. На моей кухне. С моим чайником, убранным туда, куда я без табуретки не дотягивалась.
— Чайник я поставлю обратно, — спокойно произнесла я. — Специи тоже верну на прежнее место. Это моя кухня. Я готовлю здесь каждый день уже восемь лет, и мне было удобно именно так.
— Ой, Марин, ну что ты сразу, — Кристина небрежно махнула рукой с длинными малиновыми ногтями. — Я же теперь тоже тут готовлю. Значит, надо, чтобы всем было комфортно. И потом, у тебя соль рядом с сахаром стояла. Это же неудобно, можно перепутать.
— Я не путала. Ни разу за восемь лет.
— Ладно-ладно, — она подняла ладони, будто уступала капризному ребёнку. — Не знала, что ты такая принципиальная.
В тот же вечер я взяла лист бумаги, составила расписание пользования кухней и прикрепила его магнитом к холодильнику. Утро с семи до девяти — моё время. Обед с двенадцати до часа — тоже моё. Всё остальное — общее. Ниже я дописала: «Чужие вещи без разрешения хозяйки не переставлять».
Дмитрий увидел листок и скривился.
— Ты серьёзно? У нас теперь график, как в коммуналке? Ещё и замечание внизу?
— Да, — ответила я. — Потому что мой чайник оказался на полке, куда я не достаю. Мои специи переставили без спроса. А мой крем для лица кто-то задвинул за зеркало в ванной.
— Может, она просто не поняла, что для тебя это важно.
— Теперь поймёт.
Он ничего не ответил. Кристина подошла к холодильнику, прочитала расписание, усмехнулась и тоже промолчала. Зато на следующее утро я нашла свой рабочий ежедневник на полу в гостиной. Егор изрисовал его фломастерами — красным и чёрным. Тридцать две страницы. В этом блокноте были мои записи по звонкам за последние четыре месяца: номера, фамилии, пометки, детали разговоров. Рабочая информация, которую невозможно восстановить по памяти.
— Он же ребёнок, — сказала Кристина, даже не выйдя из кухни. — Он не понимает. Не надо было оставлять на столе. Ты же знаешь, что в доме маленький ребёнок.
— У вас, — поправила я. — Маленький ребёнок у вас. А ежедневник был мой. Рабочий. Тридцать две страницы за четыре месяца.
Кристина только пожала плечами и отвернулась к плите.
Спустя три недели стало ясно: обещанные «две недели» закончились, а Кристина — нет. Она устроилась у нас так, словно снимала отдельное жильё. Только денег за него не платила. И ни малейшего признака того, что собирается съезжать, я не замечала.
Каждое утро она поднималась ближе к десяти, хотя Егор просыпался уже в семь. Кто кормил его утром? Я. Потому что он приходил ко мне в гостиную, тянул за рукав и жалобно говорил: «Тётя, я кушать хочу». А Кристина в это время спала. И я варила ему кашу — не потому, что мне было удобно, а потому, что ребёнок не виноват в том, что его мать не считает нужным вставать раньше десяти.
Семейный бюджет у меня всегда был под контролем.
