— Когда ты наконец съедешь к себе? — спросила я ровно. — Ремонт когда заканчивается?
— Да скоро уже, — бросила она. — Рабочие тянут, сама понимаешь.
— Какие рабочие? — я посмотрела на Ольгу. — Она мне сказала, что у тебя всё было готово ещё в марте. И плитку положили, и обои поклеили, и вообще всё закончено. Так сколько ты мне врала — месяц? Два?
Ольга побледнела так, будто это её поймали на лжи. Кристина перевела взгляд с неё на меня.
— Ты вообще нормальная? — процедила она. — Следишь за мной, что ли?
— Нет, Кристина. Я просто умею складывать цифры. Сто двадцать тысяч рублей за четыре месяца. И ещё тридцать семь тысяч, которые Дмитрий тебе перевёл. Это не слежка. Это обычная арифметика.
— Дмитрий помогает мне, потому что он брат, — голос у неё стал резче. — Нормальный брат. Не то что ты. Ты в этой семье никто, Марина. Посторонняя. И всегда такой была.
— Посторонняя? — я медленно повторила. — В собственной квартире?
— В семье Дмитрия, — отрезала она. — Ты сюда пришла и что? Детей нет, пользы никакой. Радовалась бы, что хоть ребёнок в доме смеётся.
Ольга молча поднялась и принялась торопливо собирать сумку. А я стояла посреди кухни, сжимая в руке мокрый стакан, и чувствовала, как у меня пылают щёки. Не от боли. От ярости, которую я годами глотала каждый раз, когда кто-то позволял себе задеть эту тему.
— Когда ты переезжаешь в свою квартиру? — спросила я. — Раз ремонт закончен, скажи при Ольге.
— Тогда, когда мне будет удобно, — ответила Кристина. — И вообще, не тебе это решать. Дмитрий решает.
Дмитрий в тот момент был на работе. Я не стала ему звонить. Но вечером, когда он вернулся, выложила всё: и про готовый ремонт, и про деньги, и про то, что я, оказывается, чужая в его семье.
Он устало провёл ладонями по лицу.
— Марин, ну сорвалась она. Ты же знаешь Кристину.
— Я знаю другое. Что квартира у неё готова с марта. И что ты отдал ей тридцать семь тысяч из наших денег, даже не сказав мне.
— Ей непросто. Она одна, с маленьким ребёнком.
— А мне, по-твоему, легко? — я почти не повышала голос, но внутри всё дрожало. — Я работаю дома, а в этом доме чужой кот, чужой ребёнок и чужая женщина, которая хозяйничает среди моих вещей и называет меня посторонней. Четыре месяца, Дмитрий.
Он сказал, что поговорит с ней. Опять. Точно так же, как обещал два месяца назад.
Спустя неделю Дмитрий уехал в командировку на три дня. И уже в первый вечер Кристина устроила то, что я потом мысленно называла последней сценой.
Я работала в гостиной. Смена была с шести до десяти вечера: звонки клиентов банка, гарнитура на голове, ноутбук перед глазами, инструкции и регламенты разложены на столе. Егор носился по квартире босиком и колотил машинками по стене в коридоре. Потом он включил мультики на планшете — громкость выкрутил так, что звук бил прямо в уши. И устроился именно там, где я пыталась разговаривать с клиентами.
На коротком перерыве между звонками я вышла к Кристине.
— Сделай ему потише или уведи на кухню, пожалуйста. Я на линии, клиенты уже жалуются, что слышат шум.
Кристина сидела на кухне, листала телефон и пила мой чай из моей же кружки.
— А мне что сделать? Запереть ребёнка в шкафу? — лениво спросила она. — Иди работай в спальню. Там тихо.
— В спальне нет ни стола, ни нормального сигнала. Роутер в гостиной.
— Так переставь роутер. Я за тебя должна всё придумывать? У тебя детей нет, тебе приспособиться проще.
Я ничего не ответила. Просто вернулась к ноутбуку и продолжила смену. Следующие два часа Егор бродил по квартире с планшетом, и визгливые голоса мультяшных героев перемещались вместе с ним: то отдалялись, то снова оказывались у меня за спиной.
Около девяти он вбежал в гостиную со стаканом молока. Зацепился ногой за провод зарядки. Стакан выскользнул у него из рук, и молоко плеснуло прямо на мои распечатки — те самые регламенты, которые были нужны мне к завтрашнему утреннему созвону. Четырнадцать страниц.
— Да ладно, перепечатаешь, — сказала Кристина из коридора. Она даже не подошла помочь. — У тебя же принтер есть.
Принтер был. Только тонер закончился ещё неделю назад, а новый я купить не успела. Я промакивала листы полотенцем, но чернила уже расползлись серыми пятнами, часть текста исчезла совсем. Восстанавливать всё вручную — минимум полтора часа. После десятичасового рабочего дня. А утром в девять — созвон с руководством, и эти бумаги должны лежать передо мной.
Я сидела над ними почти до полуночи.
В половине одиннадцатого смена закончилась. Я вышла на кухню, чтобы налить воды. Кристина разговаривала по телефону, устроившись на моём табурете возле окна. С кем именно — не знаю. Но говорила она спокойно, громко, совершенно не стесняясь.
— Да я-то при чём, что она такая? Бесплодная клуша, целыми днями сидит, бумажки свои перебирает. Дмитрий её жалеет, вот и живёт с ней. А так — ни туда ни сюда. В доме пустота, детей нет, готовить нормально не умеет. Я борщ сварила, она заявила: острый. Какой он острый? Там перца на кончике ложки. Ну ты представляешь?
Я остановилась в дверях. Она меня не заметила: сидела ко мне спиной и болтала ногой.
Бесплодная клуша.
Два слова будто ударили меня по лицу. За эти четыре месяца она в третий раз била точно в одно и то же место. Сначала — при Ольге, когда сказала, что у меня «ни детей, ни забот». Потом — когда посоветовала благодарить её за детский голос в доме. И теперь — вот так, по телефону, за моей спиной, в моей квартире, сидя на моём табурете.
У меня жаром залило лицо. Не от слёз. От злости, которая поднялась откуда-то из-под рёбер и разлилась по всему телу. Я так сжала стакан с водой, что побелели пальцы.
Я не стала ждать Дмитрия. Не стала ему звонить. Не стала кричать и ничего доказывать Кристине.
Я молча прошла мимо неё в гостиную и опустилась на колени перед диваном.
