Сумма была не огромная, но каждая гривна в ней досталась мне честно.
— Была, — сказала я.
— И сколько дали?
— Двадцать тысяч.
— В общий котёл, — произнёс Андрей так ровно, будто называл остановку трамвая. Без эмоций, как нечто само собой разумеющееся. — Завтра перекинешь на общую карту.
Я медленно обернулась.
— Андрей, это премия. Не зарплата.
— В смысле — не зарплата? — он шагнул ближе, и до меня донёсся запах табака. Три года назад он торжественно «завязал», только вот пачка сигарет в бардачке почему-то никогда не переводилась. — Деньги с работы пришли? Пришли. Значит, они идут в общий бюджет.
— Это разовая выплата за проект. За те самые три недели, когда я сидела в офисе до восьми, а иногда до девяти. Ты же помнишь? Ещё ворчал, что ужин позже обычного.
— То есть ужин ты нормально делать не успевала, а премию теперь решила припрятать?
Я крепко сжала губы. От его слова «припрятать» внутри неприятно кольнуло — вроде мелочь, но режет точно, как тонкий лист бумаги.
— Да какая разница, как ты это называешь? — продолжил он. — Переводи в общий счёт и не устраивай цирк.
Я стояла возле плиты. Из кастрюли поднимался горячий пар, бил прямо в лицо, огонь давно нужно было убавить, но я будто приросла к месту. В голове одна за другой всплывали цифры. Месяц назад Андрей купил себе автомобильные чехлы за девять тысяч. Чуть раньше оформил членство в рыболовном клубе — три тысячи каждый месяц. По субботам он стабильно пил пиво с Дмитрием, и за вечер улетала тысяча, а то и полторы. Всё это считалось «его личными» тратами. А мои двадцать тысяч, за которые я три недели приходила домой выжатая, пока он лежал на диване с телефоном, внезапно должны были стать «общими».
Выходило странно: всё, что получала я, автоматически принадлежало семье. Всё, что получал он, оставалось его собственностью. Это правило действовало только в одну сторону, и за шесть лет ни разу не повернулось ко мне лицом.
Через несколько дней Андрей поехал менять резину. Утром он уехал, когда я ещё спала, а вернулся ближе к обеду — довольный, оживлённый, с каким-то пакетом из шиномонтажа.
— Поставил новую, — сообщил он за столом. — Зимнюю, шипованную. Фирма нормальная.
— Сколько стоил комплект? — спросила я.
— Сорок восемь.
— Тысяч?
Он глянул на меня так, будто я позволила себе неприличный вопрос. Ложка зависла у него в руке над тарелкой.
— А что такого? Машина — это безопасность. Мы же всей семьёй на ней ездим.
«Всей семьёй» назывался он один. Я добиралась на работу автобусом — тридцать пять минут и две пересадки. Его автомобиль стоял в гараже до тех пор, пока ему самому не нужно было ехать в салон, и ни разу Андрей не предложил подвезти меня хотя бы до остановки.
После ужина я села за стол, достала тетрадь и открыла чистую страницу. Написала: «Февраль. Резина — 48 000, его деньги. Чехлы — 9 000, его деньги. Рыболовный клуб — 3 000, его деньги. Моя премия — 20 000, требует в общий котёл». По итогу за один месяц он спокойно потратил на себя шестьдесят тысяч и не внёс в дом ни гривны сверх обычного. А мои двадцать нужно было отдать без разговоров.
Но в этот раз я не перевела деньги. Впервые за все годы.
На следующий вечер Андрей снова напомнил о премии. Я молча села напротив него.
— Андрей, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало, — премия не относится к зарплате. По твоим же правилам в общий бюджет мы кладём зарплату. Премия — это то же самое, что твой спиннинг. Или твои чехлы за девять тысяч. Личные деньги.
Он остановился в дверном проёме кухни. Лицо у него сразу потяжелело, потемнело. Подбородок выдвинулся вперёд — так всегда бывало, когда он начинал злиться, и в такие моменты его лицо становилось будто каменным.
— Ты теперь юристом заделалась?
— Нет. Экономистом. И я умею считать. Причём считаю уже давно.
— Считай хоть до утра, — он резко сел на стул. — Двадцать тысяч должны быть в общем котле.
— Нет.
Всего одно слово. Короткое, тихое. Но произнести его оказалось так трудно, что горло сразу пересохло.
Андрей несколько секунд смотрел на меня, потом поднялся и вышел из кухни. Дверью хлопнул так, что в шкафу звякнули стаканы. Вечером он со мной не разговаривал. Утром — тоже. Потом молчание растянулось на четыре дня. Он мог весь вечер просидеть рядом и не вымолвить ни звука: только ложка стучала о тарелку да телевизор бубнил в комнате.
Премию я всё равно оставила себе. Перевела её на старую личную карту, которой не пользовалась уже года три. Двадцать тысяч. Первые по-настоящему мои деньги за очень долгий срок. Я даже ничего на них не купила. Просто знала, что они лежат отдельно, и от этого почему-то становилось легче дышать.
А спустя неделю позвонила Тамара Павловна и сообщила, что приедет на день рождения сына. И добавила, что стол надо накрыть приличный, потому что «Андрей заслужил».
День рождения у Андрея был двадцать третьего марта. Готовкой я занималась два дня подряд. Варила холодец, лепила домашние котлеты, пекла «Наполеон». Рецепт когда-то дала мне мама: пятнадцать тонких коржей, крем, сборка — восемь часов работы, если считать оба дня. В магазине я оставила девять тысяч четыреста.
Гостей пришло четверо: Тамара Павловна с мужем, друг Андрея Дмитрий и его жена. Я накрыла стол, разложила приборы, поставила тарелки, зажгла свечи на торте.
Андрей сидел во главе стола.
