Я включила плиту и поставила чайник. Пальцы слушались, не дрожали, движения были обычными, почти автоматическими. Только где-то внутри вдруг будто сдвинулся с места огромный тяжёлый шкаф: стоял годами ровно, а тут накренился, угрожая рухнуть.
— Марина, — я обернулась к дочери. — Ты сейчас это всерьёз сказала?
— А что не так? — она удивлённо приподняла брови. — Ты ведь сама постоянно говоришь, что без них скучаешь.
Алина тут же уставилась в свою чашку. По её лицу было видно: ей неловко, и спрятать это она даже не пытается.
И именно тогда у Марины зазвонил телефон. На экране высветился Дмитрий. Дочь машинально нажала на громкую связь — видимо, даже не сообразила, что делает.
— Ну что, куртку забрала? — донёсся из динамика расслабленный, ленивый голос зятя.
— Забрала. Мы у мамы сидим.
— Только долго там не торчи. И чего ты вообще из-за неё нервничаешь? Она же сама довольна. Ей без внуков скучно. Если разобраться, мы ей ещё услугу оказываем.
Услугу.
Три года. Пять дней в неделю. По одиннадцать часов ежедневно. Ни одной гривны. И всё это, оказывается, называлось услугой — с их стороны.
Марина резко отключила громкую связь и прижала телефон к уху, но было поздно. Алина смотрела в стол, не поднимая глаз. А я стояла возле плиты и вдруг поняла всё с такой ясностью, что дальше уже некуда: для них я давно стала бесплатной службой присмотра, которая ещё и благодарна за возможность быть нужной.
— Знаешь что, — произнесла я.
Собственный голос меня удивил: он звучал ровно, без крика, без слёз.
— Уже три года я сижу с твоими детьми. С понедельника по пятницу. С половины восьмого утра и почти до вечера. Одиннадцать часов в день. Я кормлю их на свою пенсию. За всё это время ты ни разу не дала мне денег на продукты. Ни одного раза. А Дмитрий, как выяснилось, уверен, что это вы делаете мне одолжение.
Марина открыла рот, будто собиралась возразить, но так ничего и не сказала. Алина молча потянулась за сумкой.
— Это тоже потому, что мне заняться нечем, Марина? — спросила я. — Это тоже из серии «маме всё равно»?
Дочь поднялась так резко, что стул скрипнул по полу. Схватила со спинки Кириллину куртку.
— Мам, ну хватит уже. Не при посторонних же.
— Почему же? — я по-прежнему не повышала голоса. — Ты при посторонних спокойно говоришь, что мне нечем заняться. Значит, при них можно и остальное произнести вслух. С цифрами.
Марина ушла, даже не попрощавшись. Следом за ней вышла и Алина. Я осталась одна на кухне, возле уже закипающего чайника, и странное дело — стыда не было. Совсем. Впервые за эти три года мне не было стыдно за то, что я сказала правду.
Но наутро Марина привезла детей снова. Будто вчера ничего не произошло. И тогда я окончательно поняла: пока я сама разрешаю так с собой обращаться, ничего не изменится.
Через неделю мне позвонили из соцзащиты. Освободилась путёвка в санаторий — бесплатная, по льготе. На четырнадцать дней. Заезд через десять суток. Решение нужно было дать сразу: в очереди, как мне сказали, ещё восемь человек.
Я согласилась.
Положила трубку и только потом осознала, что теперь мне предстоит сказать «нет» собственной дочери.
Марине я позвонила вечером. В самом начале голос чуть дрогнул, но я взяла себя в руки.
— Марина, мне нужны две недели. С двенадцатого по двадцать шестое. Мне дали путёвку в санаторий от соцзащиты.
В трубке повисла пауза. Наверное, секунды четыре она молчала.
— Мам, какой ещё санаторий? — наконец спросила она. — А детей куда?
— Это ваши дети, — ответила я тихо.
Каждое слово давалось с усилием, будто я вытаскивала его из себя через сопротивление.
— Две недели. Найдите, с кем договориться.
— С кем? — голос Марины сразу стал резким. — С кем мне договариваться? У Дмитрия работа, у меня работа. Няня денег стоит!
— Я знаю, сколько стоит няня, — сказала я. — Я три года была ею бесплатно.
— Мам, ну ты сравнила! Ты же бабушка!
— Бабушка — это не должность, Марина. И не бесплатная профессия. Бабушка — это родной человек, у которого тоже есть здоровье, суставы и назначение врача.
Она молчала довольно долго. Секунд десять, не меньше. А потом произнесла таким тоном, что у меня невольно сжались зубы:
— Ладно. Откажись сейчас от этой путёвки. Я тебе сама куплю. Летом. Когда дети будут у родителей Дмитрия.
Летом. Через четыре месяца. Да и то при условии, что родители Дмитрия действительно возьмут детей. Они жили во Львове, и в прошлом году уже обещали забрать внуков к себе, но в итоге так и не забрали.
— Нет, — сказала я. — Я уезжаю двенадцатого.
— Тогда я вообще не понимаю, что мне делать! — Марина уже почти кричала. — Ты хоть осознаёшь, что подставляешь нас?
Я держала телефон, и рука у меня дрожала. Но голос оставался спокойным.
— Я предупреждаю вас за десять дней. Время найти выход у вас есть.
Она сбросила звонок.
На следующий день Марина привезла детей, как всегда. О санатории не сказала ни слова. Сделала вид, что вчерашнего разговора не существовало.
Через три дня всё повторилось: утром привезла, вечером забрала. Ни единого упоминания.
Спустя неделю — то же самое. До моего отъезда оставалось всего три дня.
И тогда я поняла: она просто ждёт. Ждёт, что я отступлю, сдам путёвку, снова уступлю, как делала это много раз. Потому что я же люблю внуков. Потому что на это всегда можно надавить.
За два дня до поездки я сама спросила:
— Марина, ты нашла кого-нибудь на эти две недели?
— Мам, я тебе уже сказала: откажись. Не нужен тебе никакой санаторий.
— Я еду, — повторила я. — Послезавтра.
— Ну как хочешь, — бросила она, взяла Софию за руку и вышла.
Двенадцатого я проснулась в пять утра. Собрала сумку, проверила документы, положила лекарства. Поезд уходил в одиннадцать сорок, так что времени было достаточно.
В половине восьмого в прихожей резко зазвонил дверной звонок.
