Андрей залился краской до самых ушей.
— Ты что сейчас устраиваешь? — процедила мать сквозь зубы. — При посторонних людях?
— А когда ты при всех называешь мои слова нытьём — так можно? — спокойно спросила я.
— Это совсем другое!
— Нет, мам. Это ровно то же самое. Только у меня есть цифры.
Андрей резко отодвинул стул и поднялся.
— Марин, давай уже остановимся, а? День рождения всё-таки.
— День рождения, — я медленно кивнула. — А мои двенадцать лет были не праздником. Обычной жизнью. Каждый день.
Ольга, жена Андрея, которая до этого молчала, вдруг тихо произнесла:
— Простите… какие двадцать пять тысяч? Какая квартира сдаётся?
Андрей покраснел ещё гуще.
— Оль, я потом тебе всё объясню.
— Нет, Андрей, — сказала я, глядя на него. — Пусть уж теперь слышат все. Бабушкину однокомнатную квартиру ты сдаёшь за двадцать пять тысяч в месяц. И делаешь это уже примерно семь лет. А маме не отправляешь ни гривны. Зато она звонит мне.
Тётка медленно отставила тарелку в сторону. Двоюродная сестра уставилась в скатерть, будто там было что-то очень важное.
Мать поднялась из-за стола. Губы у неё сжались в тонкую линию. Пальцы дрожали, и она крепко переплела их между собой, словно хотела спрятать эту дрожь.
— После такого ты мне не дочь, — сказала она почти шёпотом.
И ушла на кухню. Дверью не хлопнула. Просто аккуратно прикрыла за собой. И от этого стало ещё тяжелее. Крик — это всё-таки разговор. А когда человек закрывает дверь без единого звука, это значит: говорить больше не о чем.
Я осталась сидеть на месте и смотрела на собственные руки. Сухие, с коротко остриженными ногтями. Эти руки двенадцать лет носили пакеты, мыли полы, пересчитывали гривны до зарплаты. Руки фельдшера, который ставит капельницы чужим людям на смене, а потом едет к родной матери и делает то же самое бесплатно.
Тётка негромко вздохнула:
— Мариночка, может, всё-таки не стоило так резко? Да ещё при всех…
Я ничего не сказала. Просто взяла Алину за ладонь и вышла.
В машине Виктор завёл двигатель и только спросил:
— Домой?
— Домой.
Он не стал выяснять, правильно ли я поступила. Не спросил, не перегнула ли палку. И за это я была ему благодарна. Потому что сама ответа не знала.
В тот вечер Алина нарисовала для меня открытку: большое солнце и цветок на тонкой ножке. Положила рисунок мне на подушку. Я посмотрела на него и машинально заправила прядь волос за ухо. Бестолковый жест. Старая привычка. Просто руке нужно было хоть за что-то зацепиться.
Мать не звонила два месяца. Андрей тоже молчал. Тётка из Чернигова прислала сообщение: «Марина, маме плохо. Но она сама виновата. Хотя ты тоже очень жёстко поступила». Я прочитала эти слова и не стала отвечать.
А спустя неделю выяснилось другое: мать начала переводить деньги Андрею из своей пенсии. По четыре тысячи в месяц. Из шестнадцати. Узнала я это случайно. Приехала на Мира забрать старые Алины вещи из кладовки, и на тумбочке увидела квитанции. Четыре перевода подряд. Одна и та же сумма. Получатель — А. Н. Старков.
Четыре тысячи из шестнадцати. Четверть всей пенсии. Женщина с больными ногами, скачущим давлением и постоянными лекарствами отправляла деньги сорокатрёхлетнему сыну, у которого было две квартиры и ежемесячный доход от аренды.
Я сфотографировала квитанции. Зачем — сама не понимала. Просто достала телефон и сделала снимки.
Прошёл ещё год. В августе двадцать первого я наконец закрыла ипотеку. Пятнадцать лет. Сто восемьдесят платежей. Переплата вышла почти такой же, как стоимость самой квартиры. В тот вечер Виктор принёс торт. Алина задула свечку, потому что была уверена: это и её праздник тоже. И, если честно, в каком-то смысле она была права.
Мать я не пригласила. Не из злости. Не из желания наказать. У меня просто не осталось сил объяснять ей, почему этот день для меня такой важный. Она бы всё равно не поняла. Или поняла бы по-своему: «Вот видишь, справилась. Значит, правильно сделали, что Андрею всё отдали».
Помогать я, однако, не перестала. Переводила по три тысячи в месяц. Привозила продукты. Возила её по врачам. Весной мыла окна. Вызывала сантехника, когда начал течь кран. Андрей не появлялся уже три года. Он звонил матери раз в неделю — на пять минут. «Привет, мам. Как ты? Ну ладно, давай». И всё. В телефоне у матери оставались отметки: четыре минуты сорок секунд, пять минут двенадцать секунд, три минуты пятьдесят.
Я знаю это потому, что однажды она сама мне показала. Не жаловалась — хвасталась.
— Вот, Андрюша каждую неделю звонит. Не забывает.
Пять минут в неделю. Двадцать минут за месяц. Я за тот же месяц тратила на неё часов пятнадцать: дорога, аптеки, магазины, уборка, врачи. Пятнадцать часов против двадцати минут. Но Андрей всё равно оставался золотым сыном. А я — той самой, которая «ноет».
Потом матери стало плохо. Уже серьёзно. Её увезли в больницу, и она пролежала там три недели. Давление, сердце, отёки на ногах. Врачи сказали прямо: одной ей жить больше нельзя. Нужен постоянный уход. Либо сиделка, либо кто-то из родных.
На следующий день я приехала в больницу. Палата была на четверых. Мать лежала у окна. Косынка съехала набок, из-под неё выбились редкие седые волосы. Она казалась маленькой. Даже меньше, чем была на самом деле. Я принесла кефир и апельсины.
— Марина, — сказала она, — забери меня к себе. Будешь за мной ухаживать.
Это не было просьбой. Она произнесла это как распоряжение. Как тогда, двадцать два года назад, у нотариуса: «А тебе зачем?»
— А Андрей? — спросила я.
— У него ремонт. И жена новая. Она меня не примет.
— Мам, у него две квартиры. В одной он живёт. Вторую сдаёт. А ещё есть твоя двушка на Мира, которая тоже оформлена на него. Три варианта, куда можно тебя устроить. А ты хочешь ко мне, в мою двухкомнатную?
— Ты дочь. Дочери должны ухаживать.
— А сыновья, как ты говорила, — опора в старости. Помнишь? У нотариуса ты именно так сказала.
Мать отвернулась к стене.
Я сидела на стуле рядом с кроватью и смотрела в телефон. На те самые фотографии квитанций, сделанные год назад. Четыре тысячи в месяц из пенсии — Андрею. За год набегало сорок восемь тысяч. Женщина, которой теперь самой требовался уход, переводила деньги сыну с двумя квартирами и доходом от аренды.
Вечером я долго держала телефон в руке, понимая, что этот разговор всё равно придётся начать.
