На следующий день я набрала Андрея.
— Маму нужно забирать. Одной ей теперь не справиться.
В трубке повисла короткая пауза.
— Марин, я сейчас вообще не могу. Честно, никак. У нас ремонт, Ольга будет против.
— Андрей, тебе достались две квартиры. Мне — ничего. Я пятнадцать лет закрывала ипотеку. Двенадцать лет помогала маме деньгами. Почти миллион ушёл из моего кармана. Теперь твоя очередь.
Он тяжело выдохнул.
— Ну ты же понимаешь… Я мужчина. Мне неловко за матерью ухаживать.
— А мне, по-твоему, удобно? Я работаю сутки через двое на скорой. Дома дочь-подросток. Муж на заводе. Когда я должна всё это тянуть?
— Давай сиделку возьмём. Напополам оплатим.
— Напополам? — я даже не сразу нашлась, что ответить. — Ты двадцать два года пользуешься жильём, получаешь аренду, ещё и мамины переводы из пенсии принимаешь, а теперь предлагаешь делить расходы поровну?
Андрей замолчал. Потом сказал устало:
— Марин, только не начинай.
Я отключила вызов. Телефон остался в ладони, и я заметила, что сжимаю его так крепко, что побелели пальцы.
Через неделю маму выписали. Андрей не приехал. Я сама забрала её из больницы и привезла к нам. «Ненадолго», — повторяла я про себя. Только на первое время. Временно.
Это «временно» растянулось на три недели.
Мама заняла комнату Алины. Алина перебралась в зал на раскладушку. Виктор ничего не говорил, ни разу не упрекнул, но вечерами всё чаще выходил на балкон и стоял там по двадцать-тридцать минут, глядя в темноту. Мне не нужно было спрашивать, о чём он думает.
Маме постоянно что-то было не так. Чай слишком крепкий. Каша жидкая. Одеяло холодное. Подушка неудобная. Я возвращалась после суток на скорой, едва добиралась до кровати, и через пару часов уже слышала из комнаты:
— Марина! Принеси таблетку! И подушку переверни, она вся сбилась!
Двадцать один день. И двадцать одна ночь почти без сна.
На двадцать второй день приехала тётя из Львова — проведать маму. С ней заехала и моя двоюродная сестра с мужем. Все устроились на кухне, пили чай. Мама сидела почти как главная гостья и рассказывала, как я «ухаживаю кое-как», как «каша у Марины вся комками» и как «в этой комнате невозможно спать, холод пробирает».
Я молча стояла у плиты.
И тут тётя спросила:
— А Андрей что? Почему он не помогает?
Мама сразу вздохнула, будто речь шла о человеке, которого нельзя тревожить.
— Андрюша занят. Ремонт у них. Ольга не разрешает.
Чайник зашумел. Я выключила плиту, взяла его, поставила на стол. И вдруг поняла: если сейчас промолчу, дальше всё опять ляжет на меня.
Я сказала спокойно. Не закричала, не сорвалась, даже голос не повысила.
— Мам, я забрала тебя из больницы. Три недели ухаживаю за тобой. Алина спит на раскладушке в зале. Виктор молчит, но я вижу, как ему тяжело. Я работаю сутками, прихожу домой и всё равно не сплю, потому что ты зовёшь меня каждые два часа.
Мама сжала губы.
— И что теперь?
— А теперь то, что Андрею ты отдала две квартиры. Мне — ни одной. Я пятнадцать лет выплачивала ипотеку. Двенадцать лет давала тебе деньги. Каждый месяц приезжала: продукты, уборка, врачи, лекарства. А Андрей звонит на пять минут раз в неделю и сдаёт бабушкину квартиру за двадцать пять тысяч. И при этом ты ещё переводишь ему из пенсии по четыре тысячи каждый месяц.
Мама резко побледнела.
— Откуда ты это взяла?
— Квитанции лежали на тумбочке. Ты сама их оставила.
Тётя тихо охнула. Двоюродная сестра медленно отставила чашку в сторону.
— Сын — опора в старости, — напомнила я. — Это твои слова, мам. Ты сказала их двадцать два года назад у нотариуса. Так вот, обратись к своей опоре. Я от тебя не отказываюсь. Но я больше не стану разрушать свою семью ради человека, который двадцать два года считал меня никем только потому, что я замужем.
Мама смотрела на меня мокрыми глазами. Губы превратились в тонкую линию.
— Андрей заберёт тебя, — продолжила я. — Ему есть куда. У него есть деньги. И у него есть долг. За две квартиры, за эти двадцать два года, за всё, что ты ему дала, и за всё, чего не дала мне.
— Ты мне не дочь, — сказала мама.
Точно так же, как тогда. Те же слова. Та же интонация.
Только теперь я не стала молчать.
— Я дочь, мам. Единственная, которая всё это время приезжала.
На кухне стало совсем тихо. Тётя смотрела в сторону окна. Двоюродная сестра опустила глаза в чашку. Виктор стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Алина была в комнате — на своей раскладушке, в наушниках.
Я вышла на балкон и прикрыла за собой дверь. Было начало октября, воздух уже щипал кожу. Руки дрожали, но не от холода.
Я машинально заправила прядь волос за ухо. Всё тот же жест, старая привычка. Только внутри больше не было того прежнего страха. Я сказала всё. Всё, что копилось во мне двадцать два года.
Минуло два месяца.
Андрей всё-таки забрал маму к себе — в двухкомнатную квартиру на улице Мира. Не сразу, конечно. Только через неделю после того разговора. Тётя позвонила ему из Львова и, видимо, сказала что-то такое, после чего он через день приехал с пустой сумкой. Молча собрал мамины вещи и увёз её.
Теперь мама рассказывает соседкам, что дочь «выставила её за порог». Что я «считаю каждую копейку». Что мне «для родной матери стало жалко комнаты».
Андрей звонит мне раз в неделю. Жалуется. Ольга недовольна. Мама капризничает. Вторую квартиру пришлось освободить — жильцов он выселил, чтобы выделить матери отдельную комнату. Двадцать пять тысяч аренды в месяц пропали. Говорит так, будто виновата в этом я.
Я слушаю. Не утешаю. Не спорю. И не злорадствую. Просто слушаю.
Мама мне не звонит. Ни разу за эти два месяца. Как тогда, после юбилейного обеда. Только тогда она молчала месяц, а теперь, кажется, решила молчать навсегда.
А я наконец сплю. По восемь часов. Алина вернулась в свою комнату. Виктор перестал вечерами уходить на балкон. В доме снова стало спокойно. Не пусто — именно спокойно.
Но иногда на работе, между вызовами, я сижу в машине скорой помощи и думаю. Двадцать два года. Два месяца тишины. И мамин голос в трубке: «Ты же дочь».
Может, я тогда перегнула? Надо было снова промолчать и тянуть всё дальше? Или я поступила правильно — отправила её к тому, кому она отдала всё?
А вы бы что сделали на моём месте?
