— Мы с Артёмом зарегистрировали брак четвёртого августа две тысячи восемнадцатого, — договорила я. — Между этими датами восемь лет.
Бирюзовый перстень Тамары Игоревны перестал постукивать по столешнице. Где-то сбоку Лидия резко втянула воздух, будто собиралась что-то сказать, но передумала.
— На эту квартиру я откладывала шесть лет, — продолжила я уже спокойнее. Голос звучал ровно, и даже пальцы не дрожали. — С две тысячи четвёртого до две тысячи десятого. Работала ветеринаром в районной клинике. Зарплата была такая, что на обед я чаще всего брала макароны с маслом. Шесть лет я никуда не ездила отдыхать. Одно зимнее пальто носила четыре сезона. Из одной курицы варила суп на всю неделю.
За столом стало совсем тихо. Виктор первым опустил руку.
— И теперь я стою здесь, — я медленно посмотрела на каждого, кто сидел за столом, — перед семейным советом, который никто не спросил, хочу ли я вообще в нём участвовать. Вы голосуете за мою квартиру. За тридцать один квадратный метр, который я заработала сама. Ещё до того, как узнала, что ваша семья существует.
Оксана приоткрыла рот, но я не позволила ей вклиниться.
— Можете голосовать дальше, — сказала я. — Хоть единогласно принимайте решение. Только закон на моей стороне. И совесть, кстати, тоже. Эти шесть лет на макаронах — моя цена за эту квартиру. А теперь скажите: кто из вас вложился хотя бы в один её квадратный метр?
Ответа не последовало.
Виктор смотрел вниз, в свою клетчатую рубашку. Лидия вдруг с огромным интересом принялась изучать узор на скатерти. Оксана снова уставилась в телефон, но её пальцы с тёмно-бордовым маникюром не двигались. Она просто держала его перед собой, словно прикрывалась экраном.
Тамара Игоревна сидела, не шелохнувшись. Перстень с бирюзой лежал возле её ладони — она сняла его, пока я говорила. За все восемь лет я впервые увидела её руку без этого кольца.
— Пойдём, Артём, — произнесла я.
Артём поднялся сразу. Не стал тереть переносицу, не начал ничего объяснять. Просто встал и молча пошёл следом за мной.
На лестничной площадке я остановилась и прислонилась плечом к холодной стене. В подъезде пахло влажной штукатуркой и старой краской. За закрытой дверью квартиры стояла глухая тишина. Они остались там, за столом, и никто не говорил ни слова.
Я опустила взгляд на свои руки. Эти руки восемнадцать лет лечили животных. Эти руки шесть лет складывали деньги копейка к копейке. Эти руки не дрожали даже на сложных операциях. А сейчас дрожали. Едва заметно, но дрожали.
Артём накрыл мою ладонь своей.
— Ты сказала всё правильно, — тихо произнёс он.
Может, и правильно. А может, нет. Я не знала наверняка. Там, за дверью, осталась семидесятичетырёхлетняя женщина, которая впервые при мне сняла свой перстень. И почему-то именно это тянуло внутри неприятным холодом.
Мы вышли на улицу. Ноябрьский воздух ударил в лицо — резкий, прозрачный, колючий. Я глубоко вдохнула и вдруг поняла, что могу дышать свободно. Впервые за очень долгий срок.
С тех пор прошло два месяца.
Тамара Игоревна мне не звонит. Артём по субботам ездит к ней один. Возвращается оттуда хмурый, молчаливый, снова трёт переносицу, но разговор не начинает.
Оксана написала мне в мессенджере всего один раз: «Ты всё сломала. Надеюсь, тебе хорошо со своими квадратными метрами». Я прочитала сообщение и ничего не ответила. Просто потому, что не существовало таких слов, которые могли бы хоть что-то исправить.
Квартира на Ферганской, как и раньше, сдаётся. Там живёт молодая семья с ребёнком. Платят вовремя, претензий не предъявляют. Двадцать три тысячи в месяц. Эти деньги уходят на мой отдельный счёт — тот самый, с которого когда-то начались мои шесть лет накоплений.
И сплю я теперь спокойно.
Хотя иногда просыпаюсь ночью и будто снова слышу этот звук — тяжёлый, размеренный, ровный, как метроном. Перстень стучит по столу. И тогда я думаю: а вдруг можно было поступить по-другому? Мягче. Тише. Без папки с документами на столе. Без фразы про шесть лет макарон. Без вопроса о том, кто сколько вложил.
Но потом я вспоминаю сорок таких разговоров за восемь лет.
И снова засыпаю.
Так я тогда перегнула на этом семейном совете? Или всё-таки правильно сделала, что при всех положила документы на стол и наконец сказала то, что думала?
