— Значит, вы обсуждаете и меня тоже.
Тамара Игоревна чуть сузила глаза. На долю секунды в них проскользнуло настоящее изумление: за все восемь лет я ни разу не говорила ей «нет» прямо. Не пряталась за Артёма, не переводила разговор, не произносила привычное «давайте вернёмся к этому позже».
— Оксане сорок восемь, — сказала я, разливая чай по трём чашкам. Голос звучал спокойно. Пальцы двигались уверенно, без суеты: у ветеринара руки быстро учатся не дрожать, даже когда вокруг все мечутся. — Она взрослый человек. Ходит на работу. Получает деньги. Почему за четыре года она не смогла собрать хотя бы на первый взнос?
— Потому что она одна, — резко ответила свекровь. — Без поддержки.
— Я тоже была одна. Целых шесть лет. И мне никто не помогал. Но я накопила.
Губы Тамары Игоревны сжались в тонкую белёсую линию. Я молча поставила на стол сахарницу. Всё выглядело неторопливо, почти буднично. Хотя внутри у меня никакой тишины не было, только напряжение, натянутое до предела.
— Артём, — я опустилась на стул рядом с мужем. — Если ты сейчас хоть как-то поддержишь эту мысль, я пойму: мы с тобой не одна семья.
Артём не ответил. Он сидел, уставившись в чай, и молчал. И в этот момент я вдруг ясно увидела: он не трус. Он просто не умеет одновременно быть сыном и мужем, когда мать требует от него невозможного.
Тамара Игоревна допила чай до конца, поднялась, накинула пальто. Уже у двери она остановилась и оглянулась.
— Я соберу всех, — произнесла она. — Пусть семья решит.
Дверь за ней захлопнулась. Артём так и остался за столом, снова растирая переносицу.
— Она никого не имеет права собирать, — глухо сказал он. — Это же не судебное заседание.
— Для неё именно оно, — ответила я.
И, как оказалось, не ошиблась.
Спустя две недели Тамара Игоревна позвонила Артёму и объявила, что в воскресенье назначен «семейный совет». Она так и сказала — торжественно, с нажимом, будто мы жили не в обычной квартире, а в старинном доме, где имущество делят за длинным столом под мерцание свечей.
Я могла остаться дома. Никто бы меня силой не привёл. Но я пошла, потому что не собиралась позволять людям обсуждать мою квартиру за моей спиной.
У Тамары Игоревны за столом уже сидели все приглашённые. Она сама заняла место во главе, с прямой, будто деревянной, спиной. Справа устроилась Оксана — с новым тёмно-бордовым маникюром. Дядя Виктор, брат Артёма, тяжёлый, широкоплечий, в клетчатой рубашке, занял место ближе к середине. Рядом с ним сидела тётя Лидия, двоюродная сестра Тамары Игоревны, сухая, тонкая, с вечно поджатыми губами. Мы с Артёмом сели у дальнего края стола.
Тамара Игоревна ударила перстнем по столешнице. Звук вышел глухой и мерный, как тиканье старого метронома.
— Все в сборе, — начала она. — Вопрос у нас один. У Марины есть квартира на Ферганской. Сейчас она сдаёт её посторонним людям. А Оксаночка уже четвёртый год вынуждена снимать жильё. Я считаю, что Марина должна передать квартиру Оксаночке. Или хотя бы продать ей по символической цене. Обсудим.
Я слушала и чувствовала, как под столом сами собой сжимаются пальцы. Не от ярости. От другого — от ледяного, очень точного понимания: к этой сцене они шли все восемь лет.
Дядя Виктор прокашлялся.
— Ну… если по совести, Тамара права, — заговорил он. — Родным надо помогать. Квартира всё равно есть, а Оксана мучается.
— Конечно, — тут же поддержала тётя Лидия. — Семья — это святое.
Оксана оторвалась от телефона и наконец посмотрела на меня. В её взгляде не было ни смущения, ни неловкости. Только уверенность: сейчас все вместе надавят, и я уступлю.
— Тогда проголосуем, — предложила Тамара Игоревна. — Кто за то, чтобы Марина передала квартиру Оксаночке?
Вверх поднялись три руки. Тамара Игоревна. Виктор. Лидия. Оксана не голосовала — просто сидела и ждала результата, будто он уже был решён заранее.
Я поднялась со стула, достала из сумки папку и аккуратно положила её перед собой. Затем раскрыла.
— Вот свидетельство о праве собственности, — сказала я. — Регистрация оформлена двенадцатого марта две тысячи десятого года. А дата нашей свадьбы с Артёмом — совсем другая.
