Она тихо фыркнула, но звук вышел таким резким и презрительным, что я услышала его безошибочно.
— Тебе что, жалко? — бросила Оксана.
Я осторожно опустила коробку с рассадой на землю, стараясь не задеть хрупкие стебельки. Потом выпрямилась и посмотрела на золовку.
— Не в жалости дело, Оксана. Здесь вопрос не про «жалко» или «не жалко». Здесь вопрос права.
— Права… — медленно повторила Тамара Игоревна.
Она скрестила руки на груди, и её перстень с бирюзой ярко сверкнул в солнечном луче.
— В семье так не рассуждают. Семья — это не бумаги и права. Семья — единое целое.
Я уже собиралась возразить, но Артём коснулся моего локтя и почти шёпотом произнёс:
— Пойдём. Не сейчас.
И я пошла. Как уходила все предыдущие восемь лет, стоило Тамаре Игоревне снова завести разговор о квартире. Я уступала, сглаживала углы, меняла тему, делала вид, что не услышала.
На Новый год за праздничным столом собралось двенадцать человек. Я три дня крутилась у плиты: оливье, селёдка под шубой, холодец, горячее. В это время Артём в прихожей крепил новые полки. Тамара Игоревна дождалась момента, когда я поставлю на стол основное блюдо, и произнесла громко, так, чтобы услышали все:
— А Оксаночка, между прочим, встречает Новый год в съёмной комнатушке. Совсем одна. Потому что некоторые предпочитают сдавать жильё посторонним, а родных людей будто не замечают.
Все двенадцать пар глаз разом повернулись ко мне. Я застыла с блюдом в руках. Утка с яблоками, на которую ушло полдня, в ту секунду показалась мне чем-то нелепым и лишним.
— Мам, — Артём медленно положил вилку на тарелку.
— Что — мам? — Тамара Игоревна подняла бокал. — Я всего лишь правду сказала.
Я молча поставила утку на стол. Спорить в новогоднюю ночь, при гостях, с женщиной, которая умела одним тоном заставить всех замереть, было бессмысленно.
Позже, стоя на кухне, я мысленно всё складывала. Три дня готовки. Семнадцать тысяч на продукты. Четыре часа уборки. И одна-единственная фраза свекрови, сказанная при всех, перечеркнула всё.
Сорок раз за восемь лет. Тогда я ещё не вела счёт специально — посчитала уже потом, когда всё произошло. Минимум пять раз в год. Каждое Восьмое марта. Каждый Новый год. Каждый семейный день рождения. Все майские праздники. И ещё несколько раз просто так, по телефону. Сорок разговоров, в которых мне снова и снова объясняли, что я жадная, чёрствая и думаю исключительно о себе.
В октябре Тамара Игоревна явилась к нам без звонка. В субботу, в половине девятого утра, раздался домофон. Я открыла дверь в халате, с ещё мокрыми после душа волосами.
— Доброе утро, — сказала свекровь и, не дожидаясь приглашения, прошла в прихожую.
Она сняла пальто, повесила его на крючок. Бирюзовый перстень звякнул о металлическую вешалку.
— Артём дома?
— Спит, — ответила я.
— Разбуди.
Препираться я не стала. Пошла и разбудила. Через пару минут Артём вышел на кухню сонный, взъерошенный, потирая переносицу.
— Мам, что произошло?
— Сядь, — велела Тамара Игоревна.
Она уже устроилась за столом: спина прямая, руки сложены перед собой, перстень поблёскивает на пальце.
Артём сел. Я осталась у плиты — как раз закипал чайник.
— Артём, — начала свекровь. — Ты мужчина. Ты глава семьи. Скажи своей жене, чтобы она переписала квартиру на Оксану.
На кухне повисла тишина. Потом чайник резко засвистел, и я сняла его с огня. Руки у меня не дрожали. Ветеринар за годы работы привыкает держать их спокойно, даже когда вокруг кричат, плачут и паникуют. Восемнадцать лет практики даром не проходят.
— Мам, — Артём с такой силой провёл пальцами по переносице, что кожа покраснела. — Я не могу ей такое сказать. Это её квартира.
— Можешь, — Тамара Игоревна смотрела на сына в упор, не моргая. — Ты муж. Значит, обязан.
— Не обязан, — произнесла я из-за спины Артёма.
Свекровь медленно перевела взгляд на меня. Так неторопливо, будто разворачивалась тяжёлая башенная стрела.
— А ты пока помолчи, — сказала она холодно. — Я разговариваю с сыном.
— Нет, — я поставила чайник на стол. — Вы говорите о моей собственности.
