На них были ссадины, застарелые мозоли, тонкие порезы и та самая трещина на большом пальце, которая тянулась ещё с июня и никак не хотела затягиваться.
— Алексей, — произнесла я ровно. — Когда я ночевала в палатке прямо на этом фундаменте, ты ходил и объяснял всем, что у меня просто возрастное помутнение. Когда я поднимала стены, ты советовал мне не смешить людей. А когда дом уже почти дошёл до крыши, ты вдруг появился с деньгами. Не потому, что вспомнил обо мне. А потому что Марина от тебя ушла.
Его рука с букетом медленно опустилась.
— Этот дом строили они, — я обернулась и указала за спину. — И вот эти мои руки. Семь месяцев подряд. Без выходных, без жалости к себе, день за днём.
— Наталья, ну зачем так… при всех, — пробормотал он, и лицо у него пошло красными пятнами.
— При всех? — я даже усмехнулась. — А когда ты при всех рассказывал, что я ненормальная, тебя это не смущало?
Я шагнула ближе. Я стояла на верхней ступеньке крыльца, а он оставался внизу, на земле, и от этого между нами будто появилась черта.
— Здесь тебе места нет, Алексей. Это не твой дом. За двадцать лет ты не вложил в эту мечту ни гривны, ни одного дня, ни одной мозоли. А когда я осталась одна, ты сказал: «продай и не позорься».
— Наталья… мы ведь двадцать два года прожили вместе, — его голос стал глухим, почти просительным.
— Прожили, — кивнула я. — А потом ты забрал свою половину и ушёл. Поэтому сейчас — нет. Тебя здесь никто не ждёт.
Я взяла у него хризантемы и положила их на перила крыльца. Бутылку шампанского даже не тронула.
— Уезжай, — сказала я.
— Наталья, — он сделал ещё одно движение ко мне. — Я виноват, понимаю. Но позволь мне хотя бы за столом посидеть. Пять минут. Просто поздравить тебя.
— Нет.
Всего одно слово. Короткое, тяжёлое и прочное, как кирпич, который я укладывала все эти семь месяцев.
Он ещё немного постоял. Наверное, секунд десять. Губы у него сжались в тонкую линию, скулы побелели. Потом он резко развернулся, сел в машину и уехал. Дверью не хлопнул. На прощание ничего не сказал.
Я осталась на крыльце. Руки у меня не дрожали. Может, они просто уже настолько огрубели, что разучились дрожать.
За спиной повисла тишина, а потом Людмила негромко сказала:
— Ну что, холодец-то уже застывает.
И люди снова потянулись к столу.
Я вернулась на своё место. Дочь под столом крепко сжала мою ладонь. Сергей молча подлил мне наливки. Никто не стал обсуждать то, что только что произошло, и за это я была им особенно благодарна.
Я подняла стакан и посмотрела на тех, кто сидел вокруг. Четырнадцать человек. Ещё полгода назад я не могла бы назвать их по именам. А теперь они были в моём доме. В доме, который мы построили: я и они. Собственными руками.
На стене висел снимок. Людмила сделала его в сентябре. На фотографии я стояла на строительных лесах — в пыльной футболке, с молотком в руке — и улыбалась. Позади меня виднелась стена будущего дома, ещё голая, ещё без крыши.
Я долго смотрела на этот снимок. Потом снова опустила взгляд на свои ладони. А потом перевела глаза в окно — туда, где изнутри уже была видна зелёная крыша.
Наверное, именно это и называется своими людьми. Не обязательно те, с кем прожито двадцать два года. Иногда свои — это те, кто приходит с кастрюлей борща, когда ты сидишь в палатке и ужинаешь сухарями.
Прошло три месяца. Наступил январь.
Я живу в своём доме. Батареи греют, трубы не подтекают, из окон не сквозит. По выходным я топлю баню — Сергей помог поставить её ещё в ноябре.
Алексей мне не звонит. Через Ольгу передаёт, что ему жаль. Что тогда он сорвался. Что готов всё начать сначала. Ольга пересказывает его слова, а я слушаю и молчу.
Дочь приезжает раз в две недели. Привозит внука — ему три года, и он с серьёзным видом ковыряет палкой будущие грядки. Сад я пока не разбила, жду весны. В моём плане — пять яблонь, вишня и клубничная грядка.
Но вчера Людмила сказала осторожно, будто между прочим:
— Наталья, а ты всё-таки не думала? Двадцать два года — это ведь не один день. Люди иногда меняются.
Я посмотрела на неё внимательно. Людмила была женщиной неглупой и пустых слов не бросала.
— Нет, — ответила я. — Не думала.
Только соседи теперь разделились. Одни — Сергей, Светлана, Дмитрий — качают головами и говорят: «Всё правильно. Где он был, когда она кирпичи таскала?» Другие — Андрей, Ольга, даже моя дочь — считают иначе: «Двадцать два года из жизни не выбросишь. Может, надо было хотя бы выслушать».
А я сижу в своём доме. За окном лежит снег на участке. На подоконнике зеленеет рассада, которую я посадила к весне. Руки у меня всё такие же — потрескавшиеся, с мозолями, грубые.
Я построила дом. Без него. Сама. И с помощью людей, которые ещё год назад были для меня чужими.
Правильно ли я поступила, не пустив его даже на порог? Или после двадцати двух лет всё-таки стоило дать человеку ещё один шанс?
