Каждый вечер я носилась с этими ящиками: поливала, подсыпала удобрения, переставляла ближе к свету. На семена, землю и подкормки ушло четыре тысячи гривен. И это были не просто деньги — это были три месяца постоянной заботы, день за днём.
В одну из суббот я приехала на участок и сначала даже не поняла, куда попала.
Все три грядки, где росла моя рассада, оказались перекопаны. Ни помидоров, ни перцев — только свежая рыхлая земля. А в ней ровными рядами сидели бархатцы и петунии: жёлтые, нарядные, аккуратные, будто с картинки. Мои растения валялись рядом с компостной ямой. Корни уже начали подсыхать, стебли были переломаны.
Тамара Юрьевна стояла возле колодца и спокойно смывала с рук землю.
— Ой, Марина, а я тебе тут цветочки посадила! Посмотри, какая красота получилась.
Я медленно подошла к грядкам, опустилась на корточки и взяла в пальцы сломанный стебель томата. Он ещё не умер окончательно — был мягкий, живой.
— Тамара Юрьевна, — произнесла я ровно, хотя пальцы у меня уже сжались так, что побелели. — Это была моя рассада. Я выращивала её три месяца.
— Да зачем тебе эти помидоры? — отмахнулась она. — Купишь в магазине. А цветы — это же для настроения, для души.
— Четыре тысячи гривен на семена и грунт. Три месяца каждый вечер. А вы за один день всё уничтожили.
— Ну что ты начинаешь? — поморщилась она. — Подумаешь, помидоры какие-то.
Я поднялась. Посмотрела на её бархатцы, на петунии, на ровные ямки в земле, которую готовила сама. Потом молча пошла в сарай и взяла лопату.
Полтора часа я выкапывала её цветы. Не рвала, не ломала — аккуратно, с корнями, как она и любила. Сложила все растения в картонный ящик из-под яблок и поставила перед Тамарой Юрьевной.
— Забирайте своё.
Она смотрела на меня так, будто я сделала что-то немыслимое. Кольца на её пальцах мелко дрожали.
— Ты что, с ума сошла? — голос у неё стал визгливым. — Я же старалась! Я хотела красиво сделать!
— А я старалась, чтобы у меня была еда. Три месяца старалась. Вы выбросили мой труд, я вернула вам ваш.
Она схватила коробку и пошла к калитке. Ни разу не обернулась. А я осталась стоять перед пустыми грядками. Спасти помидоры уже было невозможно: стебли перебиты, корни пересохли. Всё, что я растила три месяца, лежало увядшей грудой возле компоста.
Вечером позвонил Дмитрий.
— Мама плачет, — сказал он. — Говорит, ты выдрала её цветы.
— А она выдрала мою рассаду. Мне надо было обрадоваться?
— Она ведь хотела как лучше.
Я просто сбросила звонок. Объяснять, что «как лучше» начинается с вопроса, я не стала. Четыре тысячи гривен, три месяца труда, пустые грядки — и после этого от меня ещё ждали благодарности.
Потом я купила новую рассаду на рынке. Переросшую, слабую, уже подвявшую. Пять кустиков обошлись в тысячу двести. Посадила их, но половина так и не принялась. В тот сезон я осталась и без помидоров, и без перцев. Выжили только огурцы — до них Тамара Юрьевна почему-то не добралась.
После той истории я решила, что теперь она точно перестанет появляться на моей даче. Но я снова ошиблась.
На следующий год я на три дня уехала к подруге во Львов. Сообщать об этом Тамаре Юрьевне я не собиралась: бывшая свекровь не была человеком, перед которым я должна отчитываться за свои поездки.
Вернулась я в воскресенье под вечер. Открыла калитку — и замерла. На моей веранде хозяйничали незнакомые люди. Женщина лет шестидесяти, в пёстром домашнем халате, жарила оладьи на моей плитке. Мужчина среднего возраста развалился в кресле-качалке — в моём кресле — и листал что-то в телефоне. По участку носились двое детей, примерно лет десяти.
Я остановилась и несколько секунд просто смотрела: на веранду, на свою плитку, на свою сковородку в чужих руках.
— Вы кто такие? — наконец спросила я.
Женщина обернулась, и капля теста упала прямо на мою скатерть.
— Мы от Тамары Юрьевны, — спокойно ответила она. — Она разрешила нам пожить. Сказала, дача свободная, хозяйка уехала.
— Хозяйка — это я. И я уже вернулась. Кто дал вам ключ?
Мужчина нехотя поднялся с кресла.
— Послушайте, мы правда не знали. Тамара Юрьевна сказала: приезжайте, пожалуйста, это семейная дача.
Семейная. Снова это слово. Я стояла в собственном дворе и смотрела на посторонних людей, которые готовили на моей кухне, сидели на моей мебели и, судя по всему, спали на моём белье. У меня от злости свело челюсть.
— Собирайтесь, пожалуйста, — сказала я. — Это не гостиница. И Тамара Юрьевна не владелица этого дома.
Женщина переглянулась с мужчиной. Он только пожал плечами.
— Мы уже три дня здесь живём, — сказала она. — Вещи разложили. Дети привыкли.
— Три дня вы находились на моём участке без моего согласия. Я прошу вас уехать.
Собирались они почти час. Я стояла у калитки и ждала, не отходя. Перед уходом женщина попыталась сунуть мне пакет с оладьями: мол, возьмите, не выбрасывать же. Я руку не протянула.
Когда они наконец уехали, я направилась к дому.
