Капельница опустела к половине седьмого утра.
Алина лежала навзничь, не отрывая взгляда от тонкой трубки: последняя бесцветная капля неторопливо скользнула вниз и пропала. За больничным окном февральское утро только-только начинало проступать — тускло, нехотя, словно свету приходилось пробиваться сквозь плотную белую завесу. Небо казалось ватным, тяжёлым и совсем неподвижным.
Позади осталось шесть суток. Ровно шесть дней, на которые она не могла решиться целых три года.
Сперва не хватало денег. Потом всё упиралось во время. Затем снова появились расходы, более срочные и важные. А после Дмитрий однажды сказал без лишних разговоров: «Всё, хватит тянуть. Поедем. Квоту я уже сделал». И дело, которое годами стояло на месте, вдруг сдвинулось так просто, что Алина даже не сразу поверила.
Хирург назвал вмешательство лёгким. Молодой врач с утомлённым взглядом объяснил, что сама операция не из тяжёлых, но если бы ещё пару лет откладывать, последствия могли стать серьёзными. Для него — «не из тяжёлых». Для Алины же эти шесть дней в областной больнице, в ста сорока километрах от дома, с трубкой в боку, болью при каждом неловком движении и безвкусной едой на подносе, растянулись почти в отдельную жизнь.
Её соседка, Галина Сергеевна, полная, мягкая в обращении женщина с туго заплетённой седой косой, уже устроилась на кровати и снова взялась за вязание. Спицы тихо и ровно щёлкали в утренней тишине.
— Сегодня домой? — спросила она, даже не подняв головы.
— Да. Дмитрий с утра выехал. Думаю, часа через два будет здесь.
— Повезло тебе с мужем, — Галина Сергеевна коротко кивнула, будто отметила этот факт в своём невидимом списке. — Мой бы только буркнул: автобус ходит, не графиня. И ещё считал бы, что всё правильно сказал.
Алина улыбнулась, но отвечать не стала.
Про автобус она и сама успела подумать. Точнее, о том, что Дмитрий даже не предложил такой вариант. Накануне вечером он прислал всего несколько слов: «В семь выезжаю. Жди». Без обсуждений, без вздохов про дальнюю дорогу, гололёд и усталость. Просто сообщил — еду.
Поднималась она медленно, одной рукой придерживаясь за спинку кровати. Шов тянул — не резкой болью, но настойчиво, напоминая о себе при каждом движении. Алина всё ещё ходила осторожно, словно внутри у неё находилось что-то ломкое, что можно случайно потревожить. За стеклом виднелся больничный двор: голые чёрные ветки, утрамбованный снег, серая машина скорой у ворот. Всё было обыденным — и всё казалось чужим.
Домой хотелось так сильно, что в горле вставал ком.
Дмитрий приехал раньше, чем она рассчитывала.
Алина как раз возилась с молнией на сумке, когда в коридоре раздались шаги. Быстрые, немного тяжёлые — такие она узнала бы где угодно. Дверь палаты распахнулась, и на пороге появился он: в старой куртке, с покрасневшими от мороза щеками, с пакетом в руке, из которого выглядывал термос.
— Ну что, — он внимательно оглядел её, будто проверяя, вся ли она на месте, — живая?
— Живая, — тихо ответила Алина.
Он тут же забрал сумку, сунул ей в руки термос и коротко пояснил:
— Чай там. Ещё горячий. Пей.
Потом повернулся к Галине Сергеевне и вежливо кивнул:
— Здравствуйте. Спасибо, что приглядывали за ней.
— Ой, да что я такого сделала, — смутилась та и махнула рукой, однако по её лицу было ясно: ей это приятно.
