Из динамика тут же прорезался голос свекрови — Тамары Викторовны. Он ворвался в комнату холодно и резко, словно внезапно распахнули окно на морозе:
— …я у тебя спрашиваю, Дмитрий! Ты вообще соображаешь, что делаешь?! На дорогах гололёд, в новостях только и говорят про аварии, а ты взял и поехал! Один! По трассе! Мне Оксана сказала, она утром твою машину видела! Ты сам не мог матери позвонить?!
— Мам, ты же знала, что Алину сегодня выписывают, — спокойно произнёс Дмитрий.
— Знала! И что с того?! Она без тебя никак не добралась бы? Автобусы ходят, маршрутки ездят — не рассыпалась бы по дороге! Тоже мне, операция! Я после своей через три дня уже на рынок таскалась, и никто вокруг меня не прыгал!
У Алины внутри что-то болезненно сжалось. Даже не злость — та поднялась позже. Сначала было другое: короткое, тонкое, будто иглой кольнули под рёбра. Она вдруг ясно увидела эту маршрутку: старый, дребезжащий «Пежо» на восемнадцать сидений, разбитую дорогу между районами, два часа тряски с трубкой дренажа в боку и свежим швом, который врачи велели беречь. Представила, как входит туда с сумкой, полусогнувшись, потому что наклоняться нельзя, хватается за поручень, потому что после больницы всё ещё кружится голова.
«Не рассыпалась бы».
Фраза осела в сознании тяжёлым комком и никуда не делась.
— Мама, — голос Дмитрия изменился; Алина сразу уловила в нём жёсткую, непривычную ноту, — ей нельзя трястись в дороге. У неё швы. Ты понимаешь, что такое швы после операции?
— Ещё как понимаю! Я сама через это прошла! И ничего, справилась! Не княгиня она, в конце концов! А ты собой рисковал! Ты у меня один, Дмитрий! Один-единственный! Если бы с тобой на этой трассе что-нибудь случилось — из-за чего?! Из-за неё?!
«Не княгиня».
Вот до чего дошло.
Алина медленно выдохнула. За четыре года она наслушалась от Тамары Викторовны многого. Было и равнодушное, брошенное будто между делом: «не твоего она круга». Было и сладко-ядовитое: «до тебя он с Кристиной встречался, вот там девочка была — загляденье». Было и молчание за праздничным столом — особое, густое, демонстративное, такое, что словами ранило бы меньше. Алина привыкла всё это складывать в дальний угол памяти и не разбирать. Но сейчас прозвучало иначе.
Теперь это касалось боли, которую она не выбирала.
Дмитрий поднялся с дивана. Он стоял посреди комнаты, и Алина заметила, как медленно побелели костяшки его пальцев, сжимающих телефон.
— Мама. Хватит.
— Ничего не хватит! Я мать! У меня есть право—
— Нет, — перебил он очень тихо и спокойно. — Так говорить о моей жене у тебя права нет. Вообще никакого.
На том конце провода будто поперхнулись воздухом.
— Дмитрий, я же просто—
— Я прекрасно слышу, что ты сейчас говоришь, — он не повысил голос, но от этого каждое слово стало только тяжелее. — Ты говоришь, что она капризная барыня. Что она не заслуживает того, чтобы я за ней поехал. Что моя жена для тебя важит меньше, чем опасность на дороге. Я всё верно услышал?
