В ответ не прозвучало ни слова.
— Мама, — произнёс Дмитрий уже мягче, но всё так же твёрдо. — Я люблю тебя. Но если ты снова позволишь себе говорить о ней в таком тоне, я просто завершу разговор. А потом, когда ты позвонишь, я ещё подумаю, брать ли трубку. Это не попытка напугать. Просто предупреждаю, как будет.
— Ты… ты всё это из-за неё, — голос Тамары Викторовны вдруг стал тонким, надломленным; в нём зазвенели слёзы — настоящие или привычные, Алина не могла понять. — Это она тебя против меня настроила.
— Она сейчас после операции лежит на диване и ни во что не вмешивается, — спокойно ответил Дмитрий. — Говорю я. От себя. На сегодня всё, мама. Позвоню завтра.
Он нажал отбой.
Несколько мгновений в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за стеной где-то глухо щёлкнула труба. Дмитрий убрал телефон на полку и подошёл обратно. Опустился рядом с Алиной, взял её ладонь в свои пальцы — без объяснений, без лишних слов, просто держал.
— Не стоило это говорить при мне, — едва слышно сказала она.
— Стоило, — отозвался он. — Ты должна была это услышать.
Алина не возразила. Может быть, он действительно понимал лучше. Важным оказалось даже не то, какие именно слова он сказал матери. Важным было другое: он не ушёл на кухню, не прикрыл дверь, не сделал вид, будто есть две отдельные стороны — одна семья здесь, другая там. Он остался рядом и сказал это при ней. И за неё.
На кухне давно вскипел чайник и коротко щёлкнул, выключившись.
— Суп, — спохватился Дмитрий и поднялся.
Алина проводила его взглядом. За окном уже окончательно сгустилась темнота, и стекло превратилось в мутное зеркало: в нём отражались торшер с тёплым жёлтым кругом света, диван, плед и она сама — бледная, маленькая, с растрёпанными волосами и уставшими глазами.
На следующий день Тамара Викторовна позвонила первой. Дмитрий ответил, вышел на балкон и долго говорил там вполголоса. Когда вернулся, лицо у него было спокойным, почти непроницаемым.
— Извинилась, — сказал он. — За то, что наговорила.
— Ты поверил? — спросила Алина.
Он не сразу ответил.
— Не до конца, — честно признался Дмитрий. — Но теперь это её задача — доказать, что она правда всё поняла. Не твоя.
Алина молча кивнула.
За окном разливался февральский свет — холодный, зимний, совсем не греющий, зато ослепительно ясный. Солнечная полоса лежала на полу, медленно тянулась к дивану и касалась её руки, лежавшей поверх пледа.
Дмитрий поставил перед ней тарелку с супом, сам устроился рядом с кружкой кофе и открыл книгу. Он ничего не объяснял, не утешал специально, не пытался подобрать правильные фразы. Он просто был рядом.
Алина смотрела на жёлтый прямоугольник света на полу и вдруг подумала, что семья, наверное, не всегда выглядит громко. Это не обязательно клятвы, выяснения отношений, слова «я твоя мать» и двери, хлопающие так, что дрожат стены.
Семья — это плед, заранее брошенный на сиденье машины. Термос с горячим чаем. Фраза «я перезвоню завтра», сказанная спокойно, без злости, но так, что спорить больше невозможно.
Это суп, сваренный накануне — просто потому, что ей может захотеться есть.
Она взяла ложку и попробовала.
— Вкусно, — тихо сказала Алина.
Дмитрий оторвался от книги и посмотрел на неё.
— Сам вчера ел, — невозмутимо заметил он. — Лучше у меня всё равно уже не получится.
Она рассмеялась — негромко, осторожно, придерживая рукой бок. Дмитрий улыбнулся в ответ. Просто так. Без всякой причины.
За окнами гудел февральский вечер. А в квартире было тепло.
