— Ты заняла единственный лежак на веранде. Устроилась так, будто приехала на курорт. Только я, Екатерина, не подписывалась быть обслуживающим персоналом.
Екатерина резко поднялась со стула, словно её толкнули.
— Значит, ты хочешь, чтобы я уехала? Сейчас же?
— Нет, — Марина покачала головой.
Она сняла с крючка полотенце, вытерла ладони — то самое полотенце, которым Екатерина пользовалась всю неделю и ни разу не подумала заменить на чистое, — и повернулась к ней лицом.
— Утром. Завтра утром я вызову машину. Ты вернёшься в свою квартиру, из которой так поспешно сбежала. Или поедешь в любое другое место, где тебе будет лучше. Но здесь ты больше не останешься. Это не пансионат, Екатерина. И я тебе не горничная. Ты приехала «немного прийти в себя», а в итоге с первого дня начала выкачивать силы из меня. У меня больше ничего не осталось. Я выдохлась.
— Я думала, мы подруги, — глухо произнесла Екатерина.
— Мы подруги. Поэтому я и продержалась целую неделю. И поэтому говорю тебе всё в лицо, а не жалуюсь Дмитрию по вечерам, доводя его рассказами о тебе. Завтра ты уезжаешь.
Марина сделала паузу, потом добавила уже тише:
— Через месяц, когда ты по-настоящему немного соберёшься, а не просто глубже закопаешься в свою обиду, мы увидимся. В городе. В кафе, в парке, где захочешь. Я не исчезаю из твоей жизни. Но жить у меня ты больше не будешь.
Екатерина стояла посреди кухни. Слёзы катились по её лицу — не показные, не нарочитые, Марина слишком хорошо видела разницу. Сейчас перед ней была не капризная гостья, требующая внимания, а женщина, которая действительно потерялась и искренне считала, что всё вокруг рухнуло.
И ведь в каком-то смысле так и было. Её привычный мир развалился. Только из этого не следовало, что обломками этого мира можно засыпать чужой дом.
На следующее утро Екатерина собрала вещи без напоминаний. Джинсы, свитер, ночную рубашку, зарядку от телефона, книгу с надломленным корешком — ту самую, которую она привезла, чтобы разобраться, «что он в ней такого увидел», — она сложила в тот же чемодан, с которым приехала. Потом выкатила его в прихожую.
За воротами уже стояла машина — обычное недорогое такси, заказанное Мариной заранее.
Екатерина вышла на крыльцо. На ней больше не было Марининого халата: только собственные джинсы и тонкая кофта. Лицо оставалось припухшим после ночных слёз, но взгляд впервые за эти дни стал более ясным, будто в нём снова появилась мысль, а не только боль.
— Марин…
— Не надо, Екатерина, — мягко, но твёрдо остановила её Марина. — Я правда очень устала. Я не бросаю тебя. Просто больше так не могу.
Екатерина молча кивнула. Подняла чемодан и сама потащила его к машине. Марина не бросилась помогать: у неё на руках проснулся и тихо хныкал Илья, а в дверях уже стоял Матвей в пижаме с динозаврами и сонно спрашивал, почему тётя уходит.
— Потому что тёте пора домой, — ответила Марина, поправляя сыну сбившийся воротник.
Такси медленно покатилось по дороге. Матвей помахал вслед ладошкой. Илья, уткнувшись носом матери в плечо, снова засопел. Марина осталась стоять босиком на крыльце, ощущая под ступнями прохладные доски, которые ещё не успели нагреться под утренним солнцем. Она смотрела, как за поворотом на грунтовке постепенно оседает пыль.
В доме вдруг стало почти непривычно тихо. На веранде пустовал лежак. Пространство, ещё вчера будто сжатое чужим горем, стало свободнее и легче. Будто с чашек, полотенец, дверных ручек и даже воздуха сняли невидимый тяжёлый слой.
Марина вернулась внутрь, уложила Илью обратно в кроватку, поставила чайник и опустилась на стул у кухонного стола. Пальцы всё ещё мелко подрагивали — не от раздражения, а от сложного чувства, в котором облегчение переплелось с жалостью, усталость с горечью, а вина с пониманием собственной правоты.
Она посмотрела на разбросанные карандаши Матвея и подумала, что дружба вовсе не бездонная чаша. В неё можно наливать участие, время, заботу, силы. Но если лить бесконечно и не оставлять места самому себе, однажды всё польётся через край. И почему-то виноватым чаще всего считают не того, кто без остановки требовал, а того, кто в какой-то момент решился перекрыть кран.
Чайник щёлкнул и замолчал. Марина налила в кружку кипяток, бросила туда веточку сушёной мяты — из тех, что сама собирала ещё в июле. Сделала маленький глоток и почувствовала, как понемногу отпускает плечи.
Позже она обязательно позвонит Екатерине и спросит, добралась ли та до города. Но сейчас, в этой редкой утренней тишине, пока Илья снова мирно сопел рядом, а Матвей ушёл в комнату, Марина позволила себе просто посидеть одной. Пятнадцать минут. Впервые за семь дней — без чужих слёз, без объяснений, без чувства, что она кому-то должна.
А вам случалось вдруг понимать, что вы помогаете человеку уже не потому, что действительно можете, а потому что он сам решил за вас, сколько вашего сочувствия ему положено?
