Например, посидит с ним, пока Марина возится на грядках или стоит у плиты. А по вечерам они смогут устроиться на веранде и разговаривать до темноты, как в молодости, когда жили в одной комнате общежития и делили на двоих чай, новости и чужие тайны.
Но уже к третьему дню Марина поняла: вместе с Екатериной в её доме появился человек, искренне уверенный, что теперь весь мир обязан возмещать ему пережитую беду.
Екатерина не взялась ни за одно дело. Ни тарелку за собой не сполоснула, ни высохшее бельё с верёвки не сняла, ни Илью на руки не взяла, когда Марина пыталась подстричь ногти Матвею. Подруга просыпалась почти к десяти, выплывала на веранду в Маринином халате и занимала шезлонг — тот самый, который Дмитрий купил ещё в мае. Единственный. Специально для Марины, чтобы она могла хотя бы четверть часа в день вытянуться с книжкой, пока дети спят.
Теперь это место с утра до вечера принадлежало Екатерине. Она сидела там часами: то листала телефон, то неподвижно смотрела перед собой, будто видела там что-то, недоступное остальным. Время от времени она заходила на кухню за очередной чашкой чая, и Марина, склонившаяся над кастрюлей с пригоревшим супом, снова слышала знакомое начало:
— Ты представляешь, что он мне сказал, когда уходил? Что я его замучила своими требованиями. Я! Я, которая восемь лет подстраивалась под его дурацкий график. Я уже забыла, что такое нормальные выходные. Я ему еду в офис таскала, когда он засиживался до ночи…
На четвёртый день Марина не выдержала и перебила:
— Кать, прости, пожалуйста. Можешь Илью немного покачать? У меня руки в тесте.
Екатерина тут же отступила на шаг, словно её попросили не ребёнка подержать, а сделать что-то опасное.
— Ой, Марин, я с малышами совсем не умею. Лучше ты сама, ладно? А вдруг я что-нибудь не так сделаю. У меня ведь своих не было, ты знаешь.
Марина знала. И всё ещё старалась не злиться. Она молча смыла с пальцев липкое тесто, успокоила Илью, потом вернулась к вареникам. Екатерина тем временем снова устроилась на веранде и оттуда продолжила рассказывать, как муж ни разу за все годы не подарил ей цветов на годовщину.
Говорила она ровно, почти без интонации. Этот голос напоминал воду, падающую из плохо закрытого крана: кап… кап… кап… И так — восемь, а то и девять часов подряд. Иногда Марине казалось, что она сойдёт с ума от этого непрерывного звукового фона. Бывший муж. Его новая женщина, о которой Екатерина уже разузнала всё до последней мелочи. Несправедливость жизни. Восемь лет брака, после которых она осталась с ипотекой и без семьи.
Особенно тяжёлым оказалось утро пятого дня. Марина почти не сомкнула глаз: у Ильи лезли зубы, он просыпался, плакал, снова засыпал и снова заходился криком. В шесть утра она уже стояла у плиты и мешала кашу, когда Екатерина постучала в кухонную дверь.
— Марин, извини… Я, кажется, телефон на веранде оставила. Принесёшь? Мне так холодно туда выходить, а ты всё равно уже на ногах.
Марина медленно обернулась. Веранда прекрасно просматривалась из окна: телефон лежал на стуле, метрах в трёх от двери. Екатерина стояла, запахнувшись в Маринин халат, и виновато улыбалась.
— Кать, там четыре шага. Я сейчас кашу мешаю, Илья вот-вот проснётся. Возьми сама.
— Ну ты же всё равно тут ходишь… Ладно, ладно, не начинай.
Она ушла, но за телефоном так и не вернулась. Просто снова легла в постель. Через полчаса с веранды раздался звонок, и Марине всё-таки пришлось идти и отключать его, чтобы не разбудить детей.
Именно тогда внутри у неё впервые возникло не раздражение даже, а холодное, неприятное понимание: Екатерина не просто растеряна и временно беспомощна. Она осознанно перекладывает на Марину всё, вплоть до мелочей, потому что считает свою боль достаточным основанием ничего не делать.
Днём Марина случайно услышала кусок телефонного разговора. Екатерина сидела в дальнем углу сада и, видимо, была уверена, что её никто не слышит.
— …нет, она вообще меня не понимает. У неё дети, муж, дом, огород — ей кажется, что если я целыми днями лежу, то мне легко. А я просто лежу и смотрю в одну точку. У меня даже чай себе налить сил нет. Она злится, я же вижу. Но я правда сейчас ничего не могу. Вообще ничего.
Марина замерла посреди двора с ведром сорняков в руках. Значит, Екатерина всё понимала. Прекрасно видела, как выглядит со стороны. Но оправдывала это своей душевной раной.
Это была уже не слабость. Это был выбор — удобная роль жертвы, в которой любое замечание окружающих можно объявить жестокостью и непониманием.
Самое тяжёлое произошло вечером того же, пятого дня. Дмитрий вернулся с работы поздно: он теперь был мастером на участке дорожного ремонта и приезжал домой весь в пыли, измученный, с покрасневшими глазами. Марина только уложила Илью и сидела, чувствуя, что её знобит и поднимается температура.
