Её знобило, градусник упрямо показывал тридцать семь и восемь, в поясницу словно вбили тупой кол. Матвей ныл, упирался и никак не хотел идти умываться и чистить зубы.
Дмитрий вошёл без слов. Остановился в прихожей, заметил Екатерину на веранде — та сидела в Маринином халате так свободно, будто это была её собственная вещь, — потом посмотрел на жену. Марина носилась из ванной в детскую, с полотенцем в руке, растрёпанная, бледная, на пределе. Он ничего не произнёс.
Лишь коротко кивнул Екатерине, прошёл в спальню, прикрыл за собой дверь, а минут через двадцать появился уже с ящиком инструментов. Пошёл к крыльцу — укреплять разболтавшуюся ступеньку, которую обещал сделать ещё в выходные, но так и не успел.
Позже, тем же вечером, Екатерина спросила Марину:
— Он у тебя всегда такой закрытый? Или это я ему мешаю?
— Он просто вымотался, Кать. У него рабочий день с шести утра.
— Ясно. Мой бывший тоже всё время был уставший. Правда, потом выяснилось, что не от работы, а от меня.
Марина сжала пальцами дверной косяк и про себя досчитала до десяти. Ей до боли захотелось сорваться: «Да хватит уже! Перестань мерить моего мужа своим бывшим! Мой сейчас ступеньку чинит после смены, а твой ушёл к другой — это вообще разные истории!»
Но она снова проглотила слова. Потому что Екатерина страдала. Потому что она была подругой — одной из тех немногих, кто не исчез после того, как Марина переехала за город и вся её прежняя жизнь сузилась до кассы в придорожном магазине да редких сообщений в телефоне.
На шестой день внутри что-то окончательно лопнуло.
Марина вернулась с прогулки. Она возила детей на площадку в соседний дачный посёлок: Матвею нужно было куда-то деть бесконечную энергию, а Илье — просто сменить стены, воздух, картинку перед глазами.
У дома её встретила почти театральная сцена. Екатерина развалилась в шезлонге, положив на колени Маринин ноутбук, и досматривала очередную серию какого-то сериала. На маленьком столике рядом стояли три чашки с остывшими остатками чая, тарелка, усыпанная крошками от последнего печенья — Марина брала его для детей, — и вазочка с недоеденным вареньем. Над липкой сладостью уже кружили осы.
— Кать, ты бы хоть посуду за собой убрала, — голос у Марины вышел неожиданно низким, глухим, чужим. — Осы же летят.
— Ой, прости. Сейчас, конечно, уберу. — Екатерина оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Марину огромными глазами, полными такой вселенской муки, будто весь мир рухнул именно в эту минуту. — Он мне сегодня написал. Сказал, что у них с ней серьёзно. Что они, может быть, будут вместе жить.
Марина выпрямилась. Передала Илью Матвею.
— Возьми брата за руку. Крепко. Понял?
И медленно, очень медленно подошла к столику. Подняла чашки, поставила одну в другую, подхватила тарелку и вазочку. Понесла всё на кухню к раковине.
Екатерина говорила ей вслед. Снова о той полке. О боли. О том, что это невозможно вынести. О том, что она не переживёт.
— Он оставил на мне ипотеку — двадцать две тысячи в месяц. Двадцать две! Я системным администратором в транспортной компании работаю, у меня зарплата сорок тысяч гривен. Тридцать уходит на платежи. И на что мне жить?
Марина молча включила воду и начала мыть чашки. Струя была почти обжигающей, пальцы краснели, но она не сделала воду прохладнее. Каждая фраза Екатерины будто падала ей на плечи тяжёлой мокрой тканью.
— Ты даже представить себе не можешь, что это такое, когда тебя бросают.
Марина обернулась не сразу. Медленно. Чашка, мокрая и скользкая, поехала в ладони и глухо ударилась о край мойки.
— Не могу, — сказала она. — Я, видимо, вообще не знаю, что такое трудности. У меня всего лишь двое маленьких детей, и третий вечер подряд поднимается температура. Завтра мне надо тащить Илью в поликлинику на осмотр, потому что наш педиатр принимает только по вторникам с восьми до одиннадцати. Дмитрий отпроситься не сможет — у них на участке авария. Ещё огород, который без воды просто сгорит, потому что дождя не было уже две недели. Но да, ты права, у меня всё прекрасно. Развода нет. Есть только быт, который медленно выжимает из тебя душу, бессонные ночи и спина, от которой я уже разогнуться нормально не могу.
На кухне повисла густая, звенящая тишина — такая бывает перед грозой, когда воздух будто становится тяжёлым и неподвижным.
Екатерина моргнула. Потом ещё раз. Лицо её перекосилось, губы задрожали, и она расплакалась громко, с надрывными всхлипами:
— Ты меня не понимаешь! У тебя есть муж, у тебя Дмитрий, дети, дом. А у меня ничего не осталось. Мне даже идти некуда. Я думала, ты меня поддержишь. А ты…
— Я поддерживаю тебя уже неделю, Катя. Неделю, — Марина произносила каждое слово ровно, но от этой ровности голос звучал ещё жёстче. — Я тебя кормлю. Стираю твои вещи. Слушаю про полку, про него, про ту женщину. Я не сплю ночами уже не только из-за детей, а потому что ты до глубокой ночи сидишь на кухне и снова вслух пережёвываешь его сообщения.
