Ей нужно было не навести порядок, а освободить дом от его присутствия. Так вырезают гнойник. Так выбрасывают из квартиры давно протухший хлам.
Минут через пять у входа уже громоздились две сумки, набитые до отказа. Анастасия набросила на себя кардиган, нащупала ногами тапочки и остановилась у двери ванной. Вода шумела нарочно громко, заглушая разговор, но отдельные слова все равно пробивались наружу:
— …она просто бесится, потому что ты у меня такая красивая… ничего, пройдет… успокоится…
Анастасия одним движением распахнула дверь и щелкнула выключателем. Ванная мгновенно утонула в темноте. Дмитрий, сидевший на краю ванны с телефоном у уха, дернулся и вскрикнул от неожиданности.
— Ты что вытворяешь?! — рявкнул он.
— Выходи, — произнесла она ровным голосом. Без крика, без дрожи. Почти буднично, как будто сообщала расписание автобуса. — Спектакль закончен.
Дмитрий появился в коридоре, жмурясь от света. Телефон он все еще сжимал в руке, но вызов уже сбросил. На лице у него застыло странное выражение: растерянность, смешанная со злостью. Та самая злость, которой люди прикрывают испуг, когда внезапно понимают, что происходящее больше не подчиняется им.
Он заметил синюю хозяйственную сумку, распухшую от одежды, затем рюкзак, поставленный у стены, и свои зимние ботинки, брошенные рядом: один завалился на бок, второй смотрел носком прямо к выходу.
— Это что еще за выставка современного искусства? — Дмитрий криво усмехнулся и пнул сумку носком. — Решила ночью ремонт затеять? Или я должен угадать твой очередной намек? Настя, я устал. У меня нет сил на твои ребусы.
Анастасия стояла у косяка детской, прислонившись плечом к дереву. Руки сложены на груди, лицо неподвижное, почти бескровное. Она смотрела на него не с болью и даже не с ненавистью, а с холодным отвращением — так смотрят на грязное пятно, которое давно пора смыть.
— Это не намек, Дмитрий, — сказала она негромко. Но каждое слово будто ударялось о стены коридора. — Это твои вещи. Я собрала то, что успела за пять минут. Остальное заберешь позже, когда я разрешу. Сейчас ты уходишь.
Дмитрий расхохотался. Смех вышел резкий, лающий, совершенно не веселый. Он прошелся туда-сюда по коридору, засунув руки в карманы домашних спортивных штанов, которые она еще не успела кинуть в сумку.
— Ты меня выставляешь? Правда? — он повернулся к ней, продолжая ухмыляться. — Ты, с младенцем, которому три дня, без нормальных денег, без сил, выгоняешь мужа, который тебя содержит? Да ты через час завоешь. Сама приползешь и будешь умолять вернуться. Ты вообще соображаешь, что делаешь? Или у тебя гормоны уже окончательно голову размочили?
— Соображаю, — спокойно ответила Анастасия. — Я проветриваю свою жизнь. Надевай обувь.
Улыбка исчезла с его лица. Дмитрий наконец понял: это не вспышка, не послеродовая истерика, не попытка привлечь внимание. При истерике кричат, кидаются вещами, ждут реакции. А здесь перед ним стояла женщина, которая уже приняла решение. Холодное, окончательное. И именно это вывело его из себя.
— Значит, вот как? — он сделал шаг к ней, нависая сверху. — Я для нее стараюсь, я разрываюсь, пытаюсь всем быть нужным, а она мне: «Уходи»? Да кому ты вообще нужна, кроме меня? Ты на себя давно в зеркало смотрела? Живот висит, глаза черные, молоко течет, вид как у призрака. Думаешь, ты сейчас подарок судьбы? Да я единственный человек, который еще тебя терпит!
— Куртка лежит сверху, — Анастасия кивнула в сторону сумки. — Ключи оставь на тумбочке.
Дмитрий даже задохнулся от злости. Ее равнодушие било точнее любого ответного оскорбления. Его слова не попадали в цель. Они отскакивали от нее, как камешки от стекла. Он резко метнулся к двери, схватил ботинки и начал натягивать их с такой яростью, что заминал задники, не удосужившись развязать шнурки.
— Прекрасно! Просто замечательно! — орал он, прыгая на одной ноге. — Я уйду! Поеду к Виктории! Там меня ждут, там меня ценят, там меня любят! А ты оставайся в своем болоте со своим орущим куском мяса! Только потом не звони, поняла? Не ной, что денег нет на подгузники! Ни копейки от меня не получишь. Из принципа. Сама захотела — сама и выкручивайся!
Он рванул с вешалки куртку и попытался сунуть руки в рукава, но от бешенства никак не попадал. Потом вдруг замер и повернул голову в сторону кухни.
— И торт я тоже заберу! — выкрикнул он с мелочной, почти детской злостью. — Я его покупал. Мои деньги. Ты его не заслужила. Сиди и давись своей гречкой.
Дмитрий широкими шагами прошел на кухню, схватил коробку с остатками «Праги» и вернулся в прихожую, прижимая ее к себе, будто добытый в бою трофей. Сцена выглядела нелепо до жалости: взрослый мужчина в расстегнутой куртке, с сумками белья, рюкзаком и недоеденным тортом, ведущий войну с женщиной, которая три дня назад родила ему ребенка.
— Бери, — безразлично сказала Анастасия. — Тебе пригодится. У вас же там праздник.
— Да! Праздник! — выплюнул он. — День моего освобождения от мегеры!
Он подхватил сумки. Синяя лямка больно впилась ему в плечо, рюкзак сползал, коробка с тортом мешала двигаться. В этот момент он был похож не на оскорбленного главу семьи, а на жалкую карикатуру человека, сбегающего с барахлом в руках.
— Ключи, — напомнила Анастасия.
Дмитрий со злостью сорвал связку и швырнул ее на пол. Ключи звонко ударились о плитку и отлетели к плинтусу.
— Подавись ими! — заорал он. — Все равно квартира моя! Я еще вернусь, поняла? С полицией вернусь! Я тебя отсюда выкину на улицу!
Он уже кричал из открытой двери, на весь подъезд. Соседка сверху, которая как раз спускалась с мусорным пакетом, испуганно отпрянула к стене.
— Иди, Дмитрий, — Анастасия подошла ближе к двери. — Иди к дочери. У нее ноготь болит, ей ты сейчас нужнее.
— Ты пожалеешь! — его голос гулко разносился по лестничной клетке. — Ты тут сдохнешь одна! Без меня ты никто! Слышишь? Никто!
Анастасия посмотрела ему прямо в глаза. И впервые за весь вечер в ее взгляде появилось чувство. Только это была не боль и не страх. Это была жалость. Не к себе — к нему.
— Я не одна, — сказала она тихо. — Нас двое. А вот ты действительно один.
Она закрыла дверь перед его лицом. Замок щелкнул резко, будто выстрелил. Потом она повернула ключ еще раз — как контрольный выстрел в прошлую жизнь.
Снаружи Дмитрий еще несколько секунд что-то выкрикивал, пинал дверь, гремел сумками. Потом послышался хруст пластиковой коробки — похоже, торт не выдержал этой истеричной эвакуации. Следом звякнул лифт, двери разъехались, и подъездный шум постепенно растворился.
Анастасия опустила лоб к холодной поверхности двери и замерла. В квартире стало тихо. Наконец-то по-настоящему тихо. Исчезли натянутые интонации, чужие претензии, его раздраженный голос, нелепые разговоры про маникюр и больной ноготь. Даже воздух в прихожей, еще недавно тяжелый от его дешевого одеколона и пота, будто начал понемногу очищаться.
Силы ушли внезапно. Анастасия медленно сползла по двери вниз и села прямо на пол, обхватив руками колени. Из спальни снова донесся плач сына. Уже не слабый и жалобный, а громкий, требовательный, уверенный. Он словно заявлял этому миру: я здесь, я живой, я имею право на место.
Она подняла голову, провела сухой ладонью по лбу и вдруг улыбнулась. Едва заметно, только уголками губ. Впервые за весь этот бесконечный день.
Потом Анастасия поднялась, перешагнула через валявшиеся у плинтуса ключи Дмитрия и пошла в детскую.
— Иду, мой маленький, — прошептала она в темноту. — Иду. Теперь мы с тобой сами. И так будет лучше.
Она взяла сына на руки и прижала к себе. Его горячее, живое тельце сразу затихло у нее на груди, носик уткнулся в шею. Анастасия подошла к окну. Внизу, у подъезда, мигнули фары такси. Дмитрий, ссутулившись под тяжестью своих сумок, заталкивал вещи в багажник. Свободной рукой он снова кому-то звонил и резко размахивал, будто продолжал спор уже с воздухом.
Анастасия молча задернула плотную штору. Отрезала и его, и улицу, и все, что еще недавно называла своей семьей. В комнате остались только приглушенный свет ночника и ровное дыхание ребенка у нее на руках.
Решение было принято.
И впервые за долгое время она точно знала: оно правильное.
