На этот раз Дмитрий уже не смог сделать вид, будто ничего не происходит. Телефон продолжал дрожать в кармане, настойчиво, раздражающе, будто кто-то с той стороны не собирался отступать ни при каких обстоятельствах.
Звонок тянулся и тянулся. Дурацкая мелодия — модный припев, который Дмитрий когда-то поставил именно на этот контакт, — резала кухонную тишину так резко, что Анастасия невольно сжала пальцы. Дмитрий нервно дернул плечом, бросил на жену быстрый взгляд. Она стояла у окна и смотрела в черное стекло так неподвижно, словно ее здесь уже не было. Тогда он, досадливо выдохнув, вытащил телефон и принял вызов.
Лицо его изменилось мгновенно. Вся недавняя грубость, раздражение и показная уверенность исчезли, будто их стерли тряпкой. Вместо них появилась мягкая, заискивающая улыбка — такая, которую он явно берег для кого-то другого.
— Да, Виктория? Да, моя хорошая, я уже дома… Ну тише, тише, зачем ты опять себя накручиваешь? — голос Дмитрия вдруг стал приторно-ласковым. Он даже как-то съежился, прижимая телефон к уху плечом. — Я же перевел тебе деньги, как и обещал. Мастер нормальная, она все поправит. Ну не плачь, слышишь? Папа все уладил. Завтра утром примет тебя без очереди, я лично договорился… Всё, вытри слезы. Не надо, а то нос распухнет перед свиданием. Целую.
Он отключил вызов и с громким, почти демонстративным выдохом бросил телефон на стол экраном вниз. На кухне стало так тихо, что слышно было, как гудит холодильник. Анастасия медленно обернулась. Ее взгляд прошелся по его лицу, задержался на глазах, которые никак не могли спокойно остановиться на одном месте.
— Виктория? — произнесла она.
Голос у нее был ровный. Слишком ровный. Но в этой ровности звенело что-то холодное и опасное.
— Ну да, Виктория, — Дмитрий пожал плечами и снова потянулся к тарелке с тортом, явно пытаясь вернуть себе прежнюю невозмутимость. — У ребенка нервный срыв. Переходный возраст, сама понимаешь. Ей сейчас особенно нужна поддержка. Нужен отец. Я же не могу отвернуться, когда ей плохо. А ее мать, ты знаешь, какая… ей бы только лежать и свои сериалы смотреть. Вот девочка и звонит мне, когда совсем прижимает.
Анастасия смотрела на него, не моргая. В голове один за другим всплывали фрагменты сегодняшнего дня и складывались в страшную, унизительную картину. Пять часов у входа в роддом. Пять часов на холодном крыльце, под взглядами медсестер, которым уже было неловко за нее. Пять часов с новорожденным сыном на руках, когда она пыталась своим пальто прикрыть детский конверт от ветра.
— Нервный срыв, говоришь? — тихо уточнила она. — И что же случилось? В школе двойку поставили? Парень бросил?
Дмитрий скривился, словно она наступила ему на больное место.
— Да нет… Там другое. Деликатная ситуация, — пробормотал он, избегая ее взгляда. — Она собиралась на свидание. С этим своим новым парнем. Пошла в салон, сделала маникюр. Длинные ногти, сейчас так носят. Потом вышла, стала вызывать такси, хлопнула дверцей машины и… в общем, сломала ноготь почти под корень. Там чуть ли не с мясом. Кровь, истерика, слезы, паника. Она мне звонит, рыдает так, что слова выговорить не может. Ну я и поехал.
Анастасия почувствовала, как внутри все заледенело. Она ведь за эти часы успела представить что угодно. Аварию. Срочный вызов на работу. Несчастный случай. Больницу. Полицию. Настоящую беду, из-за которой человек мог забыть о жене и младенце у дверей роддома.
Но не это.
— Ты сейчас серьезно? — она чуть подалась вперед, будто надеялась, что ослышалась. — Это не шутка?
— Анастасия, ну что с тобой? — Дмитрий посмотрел на нее с искренним недоумением и отломил вилкой кусок бисквита. — Для шестнадцатилетней девочки это настоящая трагедия. У нее свидание, она готовилась, волновалась, а тут рука распухла, маникюр испорчен, больно. Она же девочка. Я приехал, успокоил, отвез ее в другое место, нашел мастера, договорился, чтобы все переделали. Мороженое купил, пока она приходила в себя. Еле успокоил, между прочим. Ты бы видела, какие у нее были глаза — красные, несчастные. Я отец. Я обязан защищать своего ребенка.
Анастасия медленно поднялась. Ножки стула неприятно скребнули по плитке. Она подошла к столу почти вплотную и посмотрела на мужа сверху вниз. Внутри нее поднимался не обычный гнев. Это было что-то тяжелое, темное, ледяное, лишенное крика и слез.
— Защищать? — повторила она едва слышно. — От сломанного ногтя?
— Не переворачивай! — резко бросил Дмитрий, почувствовав, что разговор выходит из-под его контроля. — Тебе легко рассуждать, ты взрослая женщина, переживешь. А она ребенок. У нее психика сейчас нестабильная.
Вот тогда в Анастасии что-то оборвалось. Она не закричала. Наоборот, заговорила низко, почти спокойно, и от этого ее слова звучали страшнее любого вопля.
— Ты пропустил выписку из роддома, потому что у твоей дочери от первого брака сломался ноготь? — каждое слово она произносила отчетливо, будто вбивала гвозди. — У нее, значит, травма подросткового возраста? А я стояла одна с нашим сыном на крыльце, будто у меня вообще никого нет. Ты сегодня сделал выбор, Дмитрий. Возвращайся туда, если там сломанный ноготь важнее рождения твоего ребенка.
Дмитрий вскочил так резко, что стул за его спиной опрокинулся и с грохотом ударился о пол. Лицо его покрылось красными пятнами.
— Ты вообще слышишь себя? — заорал он, брызгая слюной. — Как ты смеешь сравнивать? Ты постояла и постояла, ничего с тобой не случилось! На улице не мороз был! А там человеку было реально плохо — боль, кровь, слезы! Ты эгоистка, Анастасия. Думаешь только о себе. «Я родила, я героиня, все вокруг должны меня носить на руках!» Да кому нужен твой подвиг, если после него ты превращаешься в мегеру?
Он метался по кухне из угла в угол, размахивал руками, будто пытался дирижировать собственным бешенством.
— Я на части рвусь! Понимаешь ты это или нет? Я стараюсь быть нормальным отцом для всех своих детей. А ты вместо благодарности мне в лицо плюешь. Ну опоздал я, подумаешь! Но я же приехал! Торт купил! Деньги в дом приношу! А ты устроила сцену, потому что ревнуешь меня к ребенку. К маленькой девочке ревнуешь! Это уже дно, Анастасия. Просто дно.
Она стояла, не двигаясь, и обхватила себя руками под грудью, которая под тканью платья тяжело ныла от прибывшего молока. Слушать его было почти физически больно. Каждая фраза хлестала по нервам. Он не просто не понимал, что сделал. Он и не собирался понимать. Ее роды, ее боль, ее страх, ее одиночество у дверей роддома — все это для него оказалось чем-то второстепенным, досадной помехой на пути к роли идеального папы для капризной подростка.
— Маленькой девочке, Дмитрий, шестнадцать лет, — отчеканила Анастасия. — А твоему сыну три дня. Всего три дня. Сегодня он впервые оказался на улице. А его отец в это время дул на пальчик взрослой девице.
— Не смей так говорить о моей дочери! — визгливо сорвался Дмитрий. — Она не девица, она мой ребенок! И если у нее беда, я поеду. Хоть днем, хоть ночью, хоть когда угодно. А ты, если такая самостоятельная, могла бы спокойно вызвать такси и не строить из себя несчастную сироту на крыльце. Театр устроила, честное слово. Прям трагедия века.
Телефон снова коротко пискнул, сообщая о новом уведомлении. Дмитрий тут же схватил его, словно спасательный круг, и уткнулся в экран, мгновенно забыв, что перед ним стоит жена.
— Вот, смотри, — он развернул телефон к Анастасии и ткнул пальцем в переписку. — Пишет: «Папуля, спасибо, ты лучший». Вот это любовь. Вот это семья. Там меня ценят. А от тебя одни претензии.
Анастасия посмотрела на яркий экран. В мессенджере висела фотография женской руки с длинными алыми когтями, рядом сыпались сердечки, поцелуи и восторженные смайлики. И именно в эту секунду она окончательно поняла: мужа рядом с ней больше нет. Возможно, его и не было. Был человек, которому удобно было изображать семью до тех пор, пока от него не требовалось ни ответственности, ни настоящего выбора, ни поступка.
— Ты прав, Дмитрий, — сказала она неожиданно тихо. — Это действительно семья. Твоя семья. А мы с сыном здесь, выходит, просто временные жильцы.
— Ну наконец-то до тебя дошло, — фыркнул он, даже не заметив, что она говорит не о том, о чем он подумал. — Семья — это где понимают и поддерживают, а не выносят мозг из-за какого-то опоздания.
Он поднял стул, снова уселся за стол, придвинул к себе тарелку и начал нарочито громко жевать торт, всем видом показывая: спор окончен, победа за ним. Он был так доволен собой, что даже не заметил, как Анастасия молча развернулась и вышла из кухни.
