Он так и не понял, куда она ушла. Не к детской кроватке, не в спальню, чтобы проверить малыша, а дальше — в прихожую.
Анастасия остановилась в полутемной комнате возле кроватки и наклонилась над сыном. Младенец спал, нелепо и трогательно раскинув крошечные ручки, а под одеялом с нарисованными медвежатами ровно поднималась и опускалась его грудь. В этой тишине, где слышалось только мягкое сопение ребенка, она пыталась отыскать в себе хоть что-нибудь похожее на то тепло, о котором мечтала все девять месяцев. Но внутри не откликалось ничего. Там было пусто, просторно и холодно, будто в давно покинутом доме.
Дверь тихонько скрипнула. На пороге появился Дмитрий. В пальцах он по-прежнему держал телефон; бледный свет экрана подсвечивал снизу его самодовольное лицо, делая его каким-то чужим. К кроватке он не подошел. Даже не повернул головы в сторону сына. Просто застыл в дверном проеме, словно перед ним проходила невидимая граница между его миром срочных дел, переписок и чужих капризов — и этой скучной, неудобной реальностью с пеленками, плачем и ответственностью.
— Спит? — спросил он громким шепотом.
Вопрос прозвучал не как забота. Скорее как проверка: не придется ли ему сейчас отвлекаться.
— Ну и хорошо. Слушай, Виктория фотографию прислала. Глянь, как ей мастер все исправила. Ну красота же! И оттенок подобрали точь-в-точь, «марсала» называется. Я, если честно, даже не знал, что такой цвет существует.
Он сделал шаг ближе и сунул телефон почти ей в лицо. Резкий свет ударил Анастасии по глазам, привыкшим к темноте. На экране были выставлены длинные, острые ногти, вцепившиеся в стаканчик с кофе.
— Ты сейчас серьезно? — Анастасия отстранила его руку. — Ты вошел к своему сыну, которому всего три дня, чтобы показать мне чужой маникюр?
— Ой, только не начинай снова, — Дмитрий раздраженно закатил глаза и мгновенно ощетинился. — Я с тобой радостью делюсь! Мы вообще-то семья, а в семье всем делятся. Я проблему решил, ребенок доволен. А ты ведешь себя так, будто я кого-то ограбил. Знаешь, Настя, мне уже начинает казаться, что ты просто ревнуешь.
— К чему? — она смотрела на него с неподдельным недоумением. — К сломанному ногтю?
— К вниманию! — выпалил он. — Тебя бесит, что я не скачу вокруг тебя, как обученный песик. Что у меня есть дочь, и я ее люблю. Ты думала, родила — и все, Виктория испарилась? Нет уж. Она моя кровь. А ты сейчас ведешь себя как та самая злая мачеха из детских сказок. Эгоистка. Тебе надо, чтобы все вертелось только вокруг тебя.
Он произносил это с такой непоколебимой уверенностью, с таким нажимом, что Анастасии на мгновение стало по-настоящему страшно. Он не играл. Не преувеличивал ради ссоры. Он действительно так видел происходящее. В его перевернутой картине мира она была жестокой женщиной, требующей невозможного, а он — благородным защитником, спасающим бедную принцессу от страшной беды.
— Дмитрий, — сказала она очень тихо, стараясь не потревожить малыша. — Посмотри на него.
Она едва заметно кивнула в сторону кроватки.
— Просто подойди и взгляни на своего сына. Ты ведь даже ни разу не взял его на руки. Не спросил, как он ест, как спит. Ты его лица толком не видел.
Дмитрий дернул плечом, будто от него потребовали чего-то неприятного и лишнего. Он приблизился к кроватке на один шаг, но глаза его все равно скользили не по ребенку, а по экрану телефона, где снова появилось новое сообщение.
— Ну вижу, — пробормотал он, бросив на сверток короткий взгляд. — Спит. Маленький, сморщенный. И что там разглядывать? Он сейчас все равно ничего не понимает. Лежит себе овощем. Подрастет — тогда поговорим, мяч погоняем. А пока ему что надо? Грудь да сухой подгузник. Это уже твоя часть, ты мать.
Телефон опять коротко звякнул. Дмитрий расплылся в довольной улыбке, читая входящее.
— О, пишет, парень ее простил за то, что она опоздала! У них там прямо любовь-морковь. Спрашивает, можно ли завтра денег перевести на кафе, примирение отметить. Ну конечно можно. Для ребенка ничего не жалко.
Анастасия ощутила, как к горлу подкатывает дурнота. Все происходящее казалось нелепым, почти нереальным. Рядом лежал живой крошечный человек — их общий сын, — а муж мысленно находился где-то на другом конце города, в кафе рядом с подростком, обсуждая ногти, мальчиков и карманные деньги. Она и младенец здесь были лишними. Просто декорациями в его личной пьесе под названием «Я лучший отец для своей дочери».
— Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь? — спросила она, и голос ее внезапно стал ровным, твердым, почти каменным. — Ты стоишь возле колыбели сына и переписываешься с дочерью о деньгах на кафе. Ты даже не поинтересовался, остались ли у нас подгузники. Не привез еду. Принес торт — и сам же его съел.
— Да сколько можно про этот торт! — сорвался Дмитрий, уже не пытаясь говорить тише.
Малыш в кроватке шевельнулся и жалобно всхлипнул.
— Куплю я подгузники, завтра куплю! Господи, какой ты стала невыносимой, Анастасия. С тобой же невозможно нормально общаться. Вечно претензии, вечно вынос мозга. У Виктории сейчас непростой период, ей поддержка нужна, а этот… — он беспечно махнул рукой в сторону кроватки, — он даже не вспомнит, был я здесь или нет. Ему без разницы.
— Ему без разницы, — глухо повторила она. — А мне?
— А тебе голову лечить надо, — резко отрезал Дмитрий. — Послеродовая депрессия у вас там, или как это называется. Истеричка. Я к ней по-человечески, с шариками, с тортом, а она мне мозг чайной ложкой выедает. Все, я устал. Я иду в душ. И не вздумай ко мне лезть, пока не выйду. Мне завтра на работу, между прочим. Деньги зарабатывать на твои хотелки и на этого… наследника.
Он развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью. Ребенок вздрогнул и заплакал — тоненько, беспомощно, как маленький котенок. Анастасия почти машинально подняла сына на руки, прижала к себе и начала медленно покачивать, шепча что-то бессвязное.
Из коридора донесся шум воды. А потом — голос Дмитрия.
Он не собирался мыться. Он снова кому-то звонил.
— Да, Виктория! Да, конечно, сейчас переведу. Да, эта Настя опять истерику устроила, сил уже никаких. Ничего, папа рядом. Папа все решит.
Анастасия стояла посреди темной комнаты, держа у груди теплый, вздрагивающий комочек. Слез не было. Внутри словно выгорело все, что еще могло болеть, и на месте боли осталась только холодная, прозрачная ясность. Она вдруг поняла окончательно: Дмитрий не изменится. Это не случайный срыв, не нелепое недоразумение, не усталость после тяжелого дня. Это его привычный способ жить. Там, где легко, весело и любовь можно купить переводом на карту, он был отцом. А здесь, где бессонные ночи, колики, грязные пеленки и ответственность, он оказывался всего лишь гостем, недовольным обслуживанием.
Она не была для него женой. Она была персоналом, который должен обеспечивать удобство вокруг его второго ребенка. А этот второй ребенок — их новорожденный сын — уже с первых дней был внесен Дмитрием в список неприятных, мешающих обстоятельств.
Анастасия осторожно уложила успокоившегося малыша обратно в кроватку. Подоткнула одеяльце, провела пальцами по его мягкой щеке и несколько секунд стояла неподвижно. Потом вышла из спальни.
На кухню, к засохшему торту, она не вернулась. Вместо этого прошла в прихожую, где у стены по-прежнему валялась спортивная сумка Дмитрия, так и не разобранная после его возвращения, а рядом стоял рюкзак с ноутбуком.
Двигалась она быстро и почти беззвучно. Сняла с полки большую синюю хозяйственную сумку из «Икеи». Распахнула шкаф в коридоре. Одним движением сгребла его куртку, шапку, шарф. Затем заглянула в ванную.
Дмитрий, включив воду для вида, вовсе не мылся. Он сидел на бортике ванны прямо в одежде и продолжал ласково ворковать в телефон. Дверь даже не была закрыта на защелку. Он настолько был уверен, что ему все сойдет с рук, что не счел нужным притворяться тщательно.
Анастасия молча вернулась в спальню и выдвинула ящик комода. Белье, носки, футболки — все полетело в синюю сумку бесформенной кучей. Она ничего не разбирала по порядку и не пыталась сложить аккуратно.
