Казалось, протяни ладонь — и наткнёшься на эту густую, тяжёлую паузу.
— Что ты сказала? — Тамара Николаевна резко наклонилась вперёд.
— Моя мама, — спокойно повторила я. — Можете сами убедиться. Реестр открыт, достаточно ввести ИНН. Там всё указано: владелец — Марина Павловна. Ни я, ни Дмитрий к салону как собственники отношения не имеем. Поэтому и делить там нечего.
Дмитрий медленно поднял глаза. На его лице не было ни ярости, ни растерянности. Вообще ничего. Пустой, погасший взгляд, будто передо мной стоял человек, из которого вынули все мысли.
— И раз уж всем так любопытно, — я говорила негромко, но каждое слово долетало до дальнего конца зала, — за двенадцать лет Дмитрий не вложил в «Адель» ни копейки. Первые деньги были моими сбережениями и займом у мамы. Аренда, налоги, зарплаты, ремонт, оборудование — всё тянула я. За всё это время Дмитрий даже порог салона не переступил, чтобы хоть лампу заменить.
— Ах ты!.. — Тамара Николаевна ударила ладонью по столешнице так, что хрусталь жалобно звякнул. — Ты всё заранее провернула! Украла!
— Нет, — сказала я. — Я просто сохранила то, что поднимала двенадцать лет. А вот если говорить о воровстве, Тамара Николаевна… — я вынула из сумки сложенный лист, — то лучше начать с этого.
Я расправила бумагу. Это была копия страницы из тетради: даты, фамилии, услуги без оплаты.
— Сорок семь стрижек, укладок и окрашиваний за три года. Для ваших приятельниц, соседок, дальних родственниц и «очень хороших женщин». Если считать по прайсу — сто восемнадцать тысяч гривен. Моих денег. Так что если хотите обсудить, кто у кого что забрал, я готова.
Тамара Николаевна приоткрыла рот, но ни одного слова не произнесла. Потом попыталась снова — и опять ничего.
— Дмитрий! — наконец выкрикнула она, повернувшись к сыну. — Ну скажи же ей!
Дмитрий посмотрел сначала на мать, затем на меня. После этого уставился в свою тарелку и промолчал.
Я взяла сумку со спинки стула, надела пальто и, не оглядываясь, вышла из банкетного зала. В ресторанном холле пахло свежим кофе, мокрой шерстью и морозом, который тянуло от входной двери. Я подошла к стеклу, прислонилась к нему лбом и застыла так на минуту, может, на две. За моей спиной нарастал шум: обрывки голосов, чей-то резкий возглас, звон посуды. А здесь было почти спокойно. Только холод стекла и моё дыхание.
Потом я вышла на улицу, села в машину и повернула ключ в замке зажигания. Ладони легли на руль. Сухие, крепкие, рабочие. Этими руками я двенадцать лет вытаскивала салон из пустоты.
И руки не дрожали.
С того вечера прошло два месяца. Тамара Николаевна больше мне не звонит. Дмитрий перебрался к ней уже через день после юбилея. Вещи забрал, пока я была в салоне. Тихо, аккуратно, без сцен. На кухонном столе оставил только записку: «Юлия, так нельзя было».
Позже он подал на развод. Юрист Тамары Николаевны — тот самый Андрей Михайлович — запросил документы по «Адель», увидел, кто теперь учредитель, и, видимо, быстро оценил шансы. После этого разговоры о «половине бизнеса» прекратились сами собой.
Родственники разделились на два лагеря. Тётя Галина, сестра Тамары Николаевны, позвонила мне спустя неделю и сказала: «Правильно сделала, Юлия. Давно пора было». А двоюродный брат Дмитрия написал в общий семейный чат: «Некрасиво. На юбилее. Можно же было по-нормальному».
Салон живёт обычной жизнью. Алина работает, как и раньше. Мама приходит по пятницам — не как владелица, а как постоянная клиентка. Садится в кресло, просит сделать укладку и между делом интересуется, как я. Я отвечаю: «Нормально». И впервые за долгое время это не просто слово.
Перстни Тамары Николаевны больше не стучат по моей стойке. Да и тогда, в ресторане, после моего ухода, они тоже, кажется, замолчали. Впервые за все годы.
Стало тихо.
Иногда Дмитрий пишет. Коротко, сухо: «как ты?» или «надо решить вопрос с квартирой». Я отвечаю только по существу. Без злости. Без жалоб. Без попыток что-то вернуть. Между нами, по правде, больше ничего и не осталось — кроме квартиры и документов.
Кто-то говорит, что я поступила хитро. Мол, заранее спрятала салон, подстелила соломку, всё просчитала. А я думаю: разве у меня был другой выбор? Сидеть и ждать, пока они придут за тем, что я создавала своими руками двенадцать лет? Терпеть дальше и верить, что свекровь внезапно изменится, а муж однажды встанет рядом со мной и скажет матери: «Нет»?
За двенадцать лет он не сказал этого ни разу.
Так кто я — хитрая или просто предусмотрительная? И вы бы правда стали ждать, пока у вас отнимут дело всей вашей жизни?
