— Пожилая женщина за три года привела в мой салон сорок семь человек бесплатно, — произнесла я ровно. — Сорок семь, Дмитрий. У меня всё записано.
Он наконец поднял на меня глаза. По лицу было видно: такой точности он не ждал.
— И что теперь? — пробормотал он. — Это же моя мать. Не посторонний человек.
— Твоя мать — не посторонняя, согласна. Но мои мастера тоже не обязаны работать даром. За каждую стрижку, даже когда в кресле сидит Тамара Николаевна, я плачу сотруднику. Из своих денег. За эти три года вышло больше ста тысяч.
— Больше ста тысяч? — Дмитрий положил вилку рядом с тарелкой.
— Сто четырнадцать, если быть точной. Я пересчитывала.
Он замолчал. Долго смотрел в стол, будто пытался найти там удобный ответ. А потом сказал фразу, от которой у меня буквально сжались челюсти:
— Ну послушай… салон ведь, по сути, общий. Мы же муж и жена. Мама просто считает, что имеет на это право.
— Общий, значит, — медленно повторила я. — Тогда скажи, Дмитрий, за двенадцать лет ты хоть один раз приехал туда помочь? Лампочку поменять? Полочку прикрутить? Дал хотя бы пятьсот гривен на краску?
Он ничего не ответил. Потому что ответ был очевиден нам обоим.
— Ни одного раза, — сказала я уже вслух. — За двенадцать лет — ни разу. Но теперь это почему-то «общее».
Дмитрий резко поднялся, швырнул салфетку на стол и ушёл в комнату.
А спустя два дня позвонила Тамара Николаевна. Звонила она не мне, а Дмитрию, но я как раз стояла в коридоре и прекрасно слышала каждое слово из динамика.
— Передай своей жене, пусть выгонит эту наглую Алину! — возмущалась свекровь. — Она в прошлый раз со мной разговаривала таким тоном! Я пришла за зонтиком, а она мне заявляет: «Тамара Николаевна, у нас клиент, подождите, пожалуйста, в зоне ожидания». Представляешь? Меня — в зону ожидания!
Алина работала у меня уже пятый год. Лучшего колориста в районе было не найти, к ней записывались за несколько недель вперёд.
— Мам, я скажу ей, — устало произнёс Дмитрий.
— Не «скажу», а поставь вопрос ребром. Или эта Алина уходит, или я с Юлией больше разговаривать не стану.
Он отключил вызов и вышел в коридор. Увидев меня, дёрнул плечом, словно я застала его за чем-то постыдным.
— Ты слышала?
— Да.
— И что будем делать?
— Алину я не уволю, — ответила я спокойно. — Ни сейчас, ни потом.
— Мама обидится.
— Значит, пусть обижается.
Дмитрий потёр переносицу. Так он делал всегда, когда не понимал, как выкрутиться. Постоял, помолчал и ушёл к телевизору.
В тот момент я окончательно поняла: Тамара Николаевна сама не остановится. Она привыкла, что все вокруг должны подстраиваться под её капризы, а мой салон для неё был просто очередным местом, где обязаны выполнять её желания. Дмитрий же всё это время служил передатчиком. За двенадцать лет он ни разу не сказал матери: «Хватит. Это дело Юлии». Ни единого раза.
Я взяла телефон и набрала маму.
— Мам, мне нужно с тобой поговорить. Только не по телефону. Завтра приеду.
— Что-то случилось? — она сразу уловила по голосу.
— Пока нет. Но может случиться.
Через две недели я заехала к Тамаре Николаевне за курткой Дмитрия. Он уехал в командировку на три дня, а свекровь попросила забрать вещь: куртка была дорогая, хорошая, оставлять у неё не хотелось.
Я нажала на звонок. Никто не открыл. Дверь при этом оказалась не заперта, лишь прикрыта. Я вошла, решив, что Тамара Николаевна на кухне и просто не услышала.
Она действительно была на кухне. И разговаривала по телефону. Я остановилась в прихожей, даже обувь снять не успела.
— Дмитрий, послушай мать, — говорила она жёстко. — Я уже советовалась с юристом, с Андреем Михайловичем. Он сказал ясно: при разводе всё нажитое в браке делится пополам. Салон открыт, когда вы уже были женаты, значит, половина принадлежит тебе. По закону.
Дмитрий что-то ответил, но его слов я не разобрала.
— Какая ещё любовь, Дмитрий! — голос Тамары Николаевны стал выше, а её перстни часто застучали по столешнице, сухо и звонко, будто клавиши печатной машинки. — Она тебя ни во что не ставит. Мне, твоей матери, чеки подсовывает! Из салона меня выставила! Разводись, забирай свою часть, а она пусть потом со своими записями сидит.
Я стояла у двери и сжимала сумку так крепко, что пальцы заболели. Ноги будто налились свинцом. Не от испуга — от ярости. Тяжёлой, горячей, поднимающейся изнутри и перехватывающей дыхание.
Разводись. Забирай половину.
Двенадцать лет я поднималась в шесть утра. Двенадцать лет сама латала кресла, сама мыла полы в первые месяцы, сама в первые годы тащила на себе всё, что нужно было для работы салона.
