Возила краску с оптовой базы через весь город, с другого его края. А теперь она так легко бросала: «забирай половину».
Я молча сняла куртку, аккуратно положила её на тумбу в прихожей и вышла обратно, даже не разувшись.
В машине я просидела, наверное, минут десять. Просто держалась за руль и смотрела перед собой, не включая зажигание. Потом достала телефон и позвонила маме.
— Мам, ты помнишь наш разговор?
— Помню, родная.
— Надо поторопиться. На следующей неделе идём к нотариусу.
На самом деле с мамой мы уже всё проговорили заранее. Ещё две недели назад я приехала к ней и выложила всё: и про сорок семь бесплатных стрижек, и про Дмитрия, который внезапно оказался «общим», и про это мерзкое предчувствие, будто над моей головой медленно сгущается гроза. Мама слушала молча, ни разу не перебила. А потом только кивнула и сказала: «Я готова. Скажешь когда — тогда и оформим».
К концу октября все бумаги были уже переделаны. Спокойно, без шума, через нотариуса. Ни Дмитрий, ни Тамара Николаевна об этом не догадывались.
Я продолжала жить так, будто ничего не произошло. Ходила на работу, улыбалась Дмитрию, готовила ужины, по воскресеньям приезжала к свекрови. А внутри у меня впервые за долгое время было тихо. Так, наверное, чувствует себя человек, который успел вынести из сейфа деньги за мгновение до того, как туда ворвались грабители.
Тем временем Тамара Николаевна с размахом готовилась к своему дню рождения. Семьдесят два — дата вроде бы не юбилейная, но она вообще любила праздники и умела устраивать торжество из любого повода. Родственники близкие и дальние, соседки, давние подруги — в ресторане должно было собраться человек двадцать пять. Мне было приказано приехать к четырём: помочь разложить карточки с именами и проверить рассадку.
Я приехала. Разложила.
Наверное, уже тогда стоило понять, что Тамара Николаевна не просто так суетится. Она обожала быть в центре внимания. Ей нравилась сцена, публика, момент, когда все смотрят только на неё. И в тот день её перстни особенно звонко били по мраморной стойке в холле ресторана, пока она встречала гостей: цок-цок-цок.
Ресторан в будний день был почти пустой. Не сезон, середина недели. Для нас отгородили часть зала ширмой, увитой искусственными розами. За длинным столом сидели двадцать три человека: белые скатерти, сложенные лодочками салфетки, тарелки с закусками.
Тамара Николаевна заняла место во главе стола. На ней было бордовое платье и крупная брошь, а кольца на пальцах сверкали в свете люстры. Дмитрий сидел рядом и ковырял оливье с таким выражением лица, словно мечтал нырнуть под стол и просидеть там до самого утра.
Первые полтора часа праздник шёл по привычному сценарию. Тосты, букеты, поздравления: «Тамарочка, ты у нас умница», «Ты — душа семьи», «Без тебя мы бы все пропали». Я сидела через несколько стульев от свекрови и всеми силами заставляла себя не возвращаться мыслями к тому разговору, который подслушала в прихожей.
А потом Тамара Николаевна поднялась.
— Дорогие мои, — она медленно оглядела гостей и легонько постучала вилкой по бокалу. — Хочу сообщить вам одну радостную новость.
За столом сразу притихли. Кто-то опустил вилку, кто-то повернулся к ней всем корпусом, кто-то подпёр щёку ладонью.
— В нашей семье скоро многое изменится. Дмитрий, вы ведь знаете, какой он у нас умный мальчик, наконец-то возьмётся за голову.
Она повернула лицо ко мне и улыбнулась. Широко, почти ласково. Так улыбаются человеку, которого считают беспомощным и заранее жалеют.
— Дмитрий разведётся, — объявила она. — И заберёт половину бизнеса. По закону ему положена половина. Я уже советовалась с юристом. Так что скоро у моего сына будет собственный салон. А невестка пусть трудится дальше — на своей половинке.
На несколько секунд в зале повисла пустота. Потом кто-то тихо ахнул. Двоюродная тётка Дмитрия выронила вилку. Сам Дмитрий залился краской и опустил глаза в тарелку. А пальцы Тамары Николаевны снова застучали по столешнице — цок-цок-цок, как маленький победный марш.
Я сидела неподвижно. Двадцать три пары глаз смотрели на меня. Я почувствовала, как к лицу приливает жар, а пальцы сами смяли тканевую салфетку.
Потом я поднялась.
Без резких движений, без спектакля. Просто выпрямилась, положила салфетку рядом с тарелкой и посмотрела прямо на Тамару Николаевну.
— Тамара Николаевна, — сказала я ровно, и этот ровный голос стоил мне всех двенадцати лет, — я даже рада, что вы решили заговорить об этом при родственниках. Потому что есть одна подробность, о которой вы не знаете.
Свекровь слегка прищурилась. Перстни на её пальцах замерли.
— Салон «Адель» перерегистрирован, — продолжила я. — Уже полгода как. Учредитель теперь моя мама, Марина Павловна. Не я. И не Дмитрий. Мама.
В зале стало так тихо, что эта тишина казалась почти осязаемой.
