На ту самую дверь, которая находилась внутри моей квартиры. На дверь, право собственности на которую принадлежало мне, а не его упрямству.
Я взяла мобильный и набрала номер управляющей компании. Попросила дать телефон мастера по замкам. Говорила спокойно, почти официально — тем самым сухим голосом экономиста, который сообщает подрядчику о нарушении условий договора. Спустя три часа замок уже лежал у меня в руках. Слесарь, совсем молодой парень в синей рабочей куртке, бросил на меня любопытный взгляд, но вопросов задавать не стал. Я отдала ему две тысячи двести рублей, после чего спрятала снятый замок в шкаф.
Андрей вернулся вечером, переступил порог и сразу заметил, что дверь открыта. Замер.
— Ты замок убрала?
— Я убрала замок в собственной квартире, — произнесла я.
И слово «собственной» впервые прозвучало так, что он не смог сделать вид, будто не понял.
Несколько секунд Андрей просто стоял на месте. Потом провёл ладонью по подбородку, резко развернулся и ушёл на кухню. Через минуту оттуда донёсся знакомый щелчок открываемой бутылки. Пиво. Он всегда тянулся за пивом, когда не находил, что сказать.
В тетрадь учёта расходов я внесла новую строку: «Слесарь — 2200 руб. Основание: самовольные действия мужа». Пальцы слегка подрагивали, но буквы вышли аккуратными и ровными.
После этого Андрей три дня со мной не разговаривал. Проходил рядом, будто я была частью обстановки. По утрам молча ел завтрак. По вечерам включал телевизор так громко, что дрожали перегородки. Я надевала наушники и продолжала работать.
На четвёртый день он бросил: «Ладно, забыли». И я почти позволила себе поверить.
В следующую субботу Андрей сообщил, что в воскресенье к нам придут его мать, сестра и зять. Просто поставил перед фактом. Семейный обед. Сказал об этом так буднично, будто объявлял прогноз погоды.
— Завтра мои заедут. Борщ свари.
Не «давай что-нибудь приготовим». Не «ты не против?». Именно: «Свари борщ». Для его родственников я варила этот борщ двенадцать лет подряд. Минимум четыре раза в год. Сорок восемь больших кастрюль. Иногда мне казалось, что мою жизнь можно измерять не годами, а литрами свекольного отвара.
Но на этот раз в его поведении было что-то чужое. Андрей весь день бродил по квартире с телефоном и говорил вполголоса. Дважды выходил на лестничную площадку «покурить», хотя не курил уже пять лет. Особенно не нравился мне его взгляд — настороженный, прищуренный, как у кота перед прыжком.
В воскресенье я поднялась в шесть утра. Почистила свёклу, поставила вариться бульон. Пальцы быстро стали тёмно-бордовыми — сколько ни отмывай, всё равно этот цвет въедается в кожу. К девяти кухня наполнилась густым запахом варёного мяса. К одиннадцати борщ был готов. Я нарезала хлеб, достала сметану, расставила тарелки.
Пока кастрюля стояла на плите и борщ набирал вкус, я прошла в маленькую комнату. Открыла шкаф. Синяя папка лежала там, где и должна была лежать. Я взяла её и переложила в сумку, висевшую в прихожей на крючке у самой двери. Не потому, что собиралась ею размахивать. Просто я уже усвоила: если Андрей шепчется по телефону и внезапно вспоминает про курение — значит, впереди неприятность.
Тетрадь с расходами я тоже убрала поближе. Жёлтая обложка, страницы исписаны мелким ровным почерком. Сто шестьдесят восемь страниц за все эти годы. Каждый чек, каждая квитанция. Коммунальные платежи — семь тысяч в месяц. Капитальный ремонт — тысяча двести. Страховка — четыре тысячи шестьсот в год. Налог на имущество — три тысячи. Всё проходило через меня. Моя подпись. Мои платёжки. Мои деньги.
К двум часам гости приехали.
Первой вошла Татьяна Викторовна — в бежевом плаще, с золотой цепочкой поверх кофты и голосом, который, казалось, слышал весь подъезд.
— Что-то тесно у вас стало, Оксана. Может, пора уже жильё побольше искать?
Зять Дмитрий, молчаливый мужчина в очках, пожал мне руку и сразу устроился в углу. Сестра Андрея, Виктория, двадцати восьми лет, села рядом с матерью. При Татьяне Викторовне она почти никогда не говорила. Впрочем, при Татьяне Викторовне вообще мало кто решался говорить.
Мы сели за стол. Борщ, хлеб, сметана. Я разлила всем по тарелкам. Андрей ел молча, но было видно: он ждёт момента. На скулах у него то и дело напрягались желваки.
И вот между первым и чаем — когда борщ уже был съеден, а чайник ещё не поставили, — Андрей аккуратно положил ложку на край тарелки, откинулся на спинку стула и произнёс:
— Хочу сказать при всех. Мы с Оксаной будем делить квартиру. Половина должна быть моей. Восемнадцать лет вместе — я имею право.
На кухне повисла тишина.
Виктория опустила глаза в тарелку. Дмитрий снял очки и принялся тщательно протирать стёкла салфеткой. Татьяна Викторовна, наоборот, расправила плечи и одобрительно кивнула.
— Правильно, сын. Я тебе давно говорю: имеешь полное право. Столько лет жил, обеспечивал, ремонты делал. Что значит — «её квартира»?
Она повернулась ко мне. В воздухе всё ещё стоял запах борща — тёплый, свекольный, домашний. Удивительно, как самый уютный запах на свете может стать фоном для настолько холодной сцены.
— Оксана, не надо упрямиться. Оформи на двоих, и всем будет спокойно.
Андрей смотрел прямо на меня. Ждал привычной реакции. Что я промолчу. Кивну. Соглашусь. Уступлю, как уступала столько лет. Он знал именно такую Оксану: тихую, удобную, терпеливую. Оксану, которая всё проглатывает.
Я поднялась из-за стола. Вышла в коридор. Открыла шкаф и достала синюю папку с прозрачным карманом на обложке. Внутри лежала копия. Оригинал, как и положено, хранился у нотариуса.
Я вернулась на кухню и положила папку на стол рядом с хлебницей.
