«Без него ты бы здесь не справилась». Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Все годы именно я закрывала счета за коммунальные услуги, искала мастеров, доделывала то, что Андрей бросал на середине, вызывала электрика, меняла краны, разбиралась с протечками и платежами. Но в глазах его матери я всё равно оставалась женщиной, которая якобы «не выжила бы». Видимо, по её логике, без мужчины в квартире сами собой осыпаются стены и отключается свет.
Вечером Андрей устроился напротив меня за столом. Провёл ладонью по подбородку — так он всегда делал перед разговором, который заранее считал значительным. На кухне светила только лампа над столешницей, и тени от тарелок в сушилке ложились на стену рваными тёмными полосами.
— Оксан, я без шуток, — сказал он. — Давай оформим квартиру по-нормальному. Добавим меня в документы. Мы же одна семья.
— Эта квартира записана на меня, Андрей.
— И что с того? — он нахмурился. — Я тут одиннадцать лет ремонтировал. Батареи ставил, ванную переделывал, всё своими руками. Я в это жильё четыреста восемьдесят тысяч гривен вложил.
Четыреста восемьдесят тысяч. Позже я подняла свою тетрадь расходов и сверила записи. Та самая тетрадь, куда я годами заносила все траты. Экономист — это не только специальность, это уже склад психики. У меня хранились все квитанции, чеки лежали по папкам, каждая сумма была отмечена.
Коммунальные платежи за всё время нашей жизни вместе оплачивала я. Месяц за месяцем. Примерно по семь тысяч гривен. Если сложить, набегало больше миллиона ста тысяч. И это ещё без капитального ремонта, страховок и прочих обязательных расходов.
Но перечислять это вслух я не стала. Просто посмотрела на него и сказала:
— Я ничего переоформлять не буду.
Андрей резко поднялся. Ножки стула неприятно царапнули линолеум. Он вышел из кухни, и почти сразу за ним хлопнула дверь ванной. Потом зашумела вода. Когда он злился, всегда шёл умываться, будто холодная вода могла смыть раздражение.
Я осталась сидеть за столом и ясно поняла: вот и началось. После стольких лет спокойствия ему вдруг понадобилось моё жильё. Не наше. Моё. То самое, которое мне подарила бабушка, откладывавшая деньги со своей учительской пенсии и купившая эту двухкомнатную квартиру ещё в девяностые.
Андрей ни разу не спросил, сколько стоили обои, которые я сама клеила, пока он был на вахте. Ни разу не поинтересовался, где я взяла деньги на новый унитаз, когда старый дал трещину. Его четыреста восемьдесят тысяч за одиннадцать лет — это примерно сорок три тысячи в год. Чуть больше трёх с половиной тысяч в месяц. Радиаторы, плитка в ванной, ламинат в коридоре. Если разложить по цифрам, сумма уже не выглядела такой грандиозной. А я раскладывала. До последней гривны.
Бабушка Марина всё предусмотрела. Она настояла именно на договоре дарения, а не на завещании. Завещание потом можно оспаривать, тянуть по судам, а дарение — уже совершённый факт. Тогда она сказала мне: «Оксаночка, квартира — это твоя защита. Никому её не отдавай». Ей было семьдесят девять, когда она ставила подпись под документами. Рука у неё не дрогнула. Она прекрасно понимала, зачем делает каждый шаг.
Я достала из шкафа ту самую синюю папку с прозрачным окошком на обложке. Внутри лежали копия договора, выписка из реестра недвижимости, мои платёжки за коммуналку. Годы аккуратных записей, собранные в одном месте. Я несколько секунд подержала папку в руках, потом убрала обратно и закрыла дверцу.
Пока ещё было рано.
Две недели Андрей не возвращался к этому разговору. Он молчал так ровно, что я даже позволила себе подумать: может, передумал. Может, остыл, всё взвесил и понял, какую нелепость затеял.
Но нет.
В субботу я пришла из магазина. Тащила четыре тяжёлых пакета: картошку, яблоки, молоко, хлеб, крупы. Поставила покупки на кухонный стол, выпрямилась — и только тогда заметила странность.
Дверь в маленькую комнату была закрыта. В ту самую комнату, где я работала, где стояли мой стол, компьютер, папки с документами и все записи. На двери блестел свежий замок. Врезной, с круглой ручкой, явно только что установленный. Андрей стоял в коридоре, сложив руки на груди.
— Это что такое? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— Мне нужна своя комната, — произнёс он ровным тоном. — Полквартиры мои. Значит, одна комната тоже моя.
Внутри у меня лежали рабочие бумаги. Договор на подработку. Тетрадь с расходами. Ноутбук.
— Андрей, там мои вещи.
— Потом возьмёшь, что понадобится. Сейчас я занят.
Он зашёл внутрь и закрыл дверь. Замок щёлкнул уже с той стороны.
Я осталась в коридоре с яблоком в руке — одно выпало из пакета и укатилось к плинтусу. Под ногами скрипнула половица. За стеной у соседей шло какое-то ток-шоу: кто-то громко спорил о справедливости. Резкий металлический запах от нового замка смешался с привычным запахом прихожей — обувным кремом, пылью и уличной сыростью.
Первые минут десять я не двигалась. Не потому, что растерялась. Меня держала на месте злость. Андрей поставил замок в моей квартире. В собственности, которая по документам принадлежала мне одной. Полностью. Каждый метр, каждая стена, каждая розетка, каждый кусок старого линолеума.
Я положила яблоко на полку, прошла на кухню и включила чайник. Пальцы были холодными, хотя дома было тепло. Вода начала шуметь, со дна поднялись первые пузырьки. Я смотрела на них и считала секунды. Не до кипения — до собственного предела.
Четырнадцать лет он живёт здесь. Четырнадцать лет я оплачиваю каждый месяц. Четырнадцать лет я молчу и сглаживаю углы. А он взял и поставил замок на дверь моего рабочего кабинета.
