Ему тогда сообщили, что плитка якобы «дала усадку» — мол, так бывает.
С кухней вышло не лучше. Да, гарнитур Олег всё‑таки приобрёл. Вернее, оформил рассрочку на самый бюджетный набор из прессованных опилок, который начал вздуваться и крошиться от влажности уже через несколько дней. В итоге значительную часть платежей закрыла я — из собственной премии, между прочим.
— Олег, — спокойно напомнила я. — Окна оплатила мама. Плитку перекладывал Тарас. Твой гарнитур мы отправили на свалку ещё пару лет назад — у него фасады отвалились. О какой половине квартиры вообще речь? Ты себя слышишь?
Он резко поднялся. Лицо стало пунцовым, как у трагически непонятого творца.
— Я всегда знал, что ты неблагодарная! — выкрикнул он, хватая куртку. — Я на вас лучшие годы угробил! Нервы, здоровье оставил на этой стройке! Посмотрим, что скажет суд, Оксана!
Я тогда не сдержалась и рассмеялась.
Суд? Из‑за плинтуса, который он кое‑как прикрутил, а тот через неделю отпал? Это казалось абсурдом высшей пробы.
Но, как выяснилось, я сильно недооценила, насколько болезненной может быть мужская жадность, когда по ней задевают.
Спустя месяц в почтовом ящике меня ждало официальное уведомление. Олег — мой бывший, такой «цивилизованный» супруг — действительно подал иск.
В документе, напичканном канцелярскими оборотами, значилось требование признать за ним право на половину квартиры. Альтернативный вариант — взыскать с меня компенсацию в размере двух миллионов гривен за «неотделимые улучшения имущества».
Неотделимые улучшения, представляете?
Полагаю, речь шла о следах его ДНК на гвоздях, которыми он безуспешно пытался пробить бетонную стену маминой квартиры.
Ну что ж, Олег. Хочешь войны? Будет тебе война. И, поверь, это окажется куда смешнее, чем ты рассчитываешь.
