Я вставила ключ в замочную скважину и попыталась повернуть. Он шёл тяжело, с сухим металлическим трением, будто сопротивлялся. Я вынула его, машинально провела по нему рукавом, решив, что за годы простоя всё могло покрыться ржавчиной. Всё-таки я не появлялась здесь целое десятилетие — с тех пор, как в последний раз приезжала на старую дачу отца. Однако дело было не в коррозии: замок оказался новым, тугим, с исправным механизмом, который работал без единого скрипа.
Я толкнула калитку — и она неожиданно распахнулась. За ней вместо запущенного сада, когда‑то заросшего колючим тёрном, открылся аккуратный двор, совершенно чужой. Там, где прежде стоял наш покосившийся домик, теперь возвышалось добротное строение из светлого дерева, от которого пахло свежей стружкой и смолой.
Я застыла на границе, одной ногой ещё на тропинке, другой — уже на чужой земле. В горле пересохло, хотя апрельский воздух был прохладным и сырым. Двухэтажный сруб сиял чистыми окнами. На просторной террасе разместились плетёные кресла и маленький стол, на котором сиротливо стояла детская кружка. На перилах висели крошечные варежки — розовые, в белую полоску, явно связанные вручную. Откуда‑то тянуло дымом — в доме топили печь. У забора, на месте старой антоновки, появился аккуратный сарай с зелёной крышей. Яблоню срубили.
Я знала её наизусть — каждую ветку, каждый изгиб ствола. Осенью мы с отцом собирали упавшие яблоки: он ловко подхватывал их на лету, а я носилась с корзиной, стараясь уложить плоды так, чтобы ни один не помялся. Он подбрасывал меня вверх, к самым высоким веткам, и смеялся своим густым, раскатистым смехом: «Дотягивайся, дочка, выбирай самые сладкие!» В те минуты я чувствовала себя абсолютно счастливой. Мама стояла на крыльце, вытирала ладони о фартук и с притворной строгостью окликала: «Олег, ты же её уронишь!»
От нахлынувших воспоминаний больно сжало грудь, и я на секунду прикрыла глаза. Десять лет я обходила это место стороной. Сначала мешала обида — колючая, не дававшая покоя, словно заноза под кожей. Потом навалились работа, бесконечные дела, городской ритм. А позже пришло ощущение, что всё здесь стало чужим с тех пор, как отец ушёл из семьи. Двадцать один год назад он просто исчез из нашей жизни, оставив нас с мамой вдвоём.
В тот день он не вернулся с работы — и всё. Мама плакала месяцами, а я пряталась в своей комнате, делая вид, что ничего не произошло. Я долго не принимала его попыток выйти на связь, годами держала обиду. А когда узнала, что его больше нет, оказалось слишком поздно что‑то менять. И вот теперь я стояла перед домом, которого не должно было существовать, на участке, который считала своим.
Женщина у крыльца, развешивавшая выстиранное бельё, выпрямилась и внимательно посмотрела на меня. В её взгляде не было ни агрессии, ни приветливости — лишь спокойное ожидание. На вид ей было около пятидесяти. Плотная фигура, тёплая вязаная кофта, короткие тёмные волосы с проседью. Руки — крепкие, огрубевшие, привычные к работе на земле.
— Вы к кому? — спросила она ровным голосом.
Я сделала шаг вперёд, всё ещё сжимая бесполезный ключ. Его зубцы больно впивались в ладонь, и внутри поднималась смесь злости и растерянности.
— Это мой участок, — произнесла я, и слова прозвучали жёстче, чем я собиралась. — Точнее, моего отца. Олега Соколова. Он принадлежал нам много лет. Я приехала разобрать старые вещи и заняться продажей. А здесь…
Женщина слегка нахмурилась, но тревоги в её лице не появилось. Она спокойно расправила наволочку, аккуратно развесила её на верёвке и только после этого подошла ближе.
