Я всегда воспринимала его как человека закрытого, сдержанного, будто живущего вполоборота к миру. А потом он просто исчез — без объяснений, без попытки что-то наладить. Мама никогда не вдавалась в подробности. Лишь иногда по ночам я слышала её приглушённые всхлипывания и делала вид, что сплю. И вот теперь выясняется: он не просто ушёл — он начал всё заново, с другой женщиной, с детьми. А я об этом даже не догадывалась.
Оксана, заметив, как я побледнела, молча достала из папки пожелтевший снимок и протянула мне. На фотографии — молодой Олег, с широкой, беззаботной улыбкой, какой я у него никогда не видела. Он обнимал женщину с мягкими чертами лица, а рядом с ней стояли двое детей: высокий худощавый мальчик лет десяти в кепке, съехавшей на бок, и крошечная девочка с бантиками и щербатой улыбкой. Я всматривалась в лицо отца и не узнавала его. Этот человек светился счастьем. Не та натянутая, виноватая полуулыбка, которую он приносил с собой к нам в последние годы, а искренний смех в глазах.
— Это его вторая супруга, — тихо пояснила Оксана. — Поженились они спустя пару лет после того, как он ушёл из вашей семьи. Юлии тогда было около восьми. Мальчик — сын той женщины от первого брака. Олег растил их обоих как родных. Позже они разошлись, мать увезла детей на север, а участок оформили на Юлию. Она выросла, вышла замуж, родила сыновей. Когда стало тяжело, решила продать землю — нужны были средства на обучение детей. Сейчас многие так поступают: расстаются со старыми дачами ради будущего своих детей.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Выходит, это место не просто сменило хозяев — оно стало частью жизни другой семьи, той, что появилась после нас. Меня обожгла обида: за мамины слёзы, за годы ожидания, за ключ, который я берегла как доказательство, что когда-нибудь вернусь. Но рядом с болью зарождалось иное чувство — странное, тревожное любопытство. У меня есть сестра. Пусть сводная, но родная по отцу. И всё это время она жила где-то рядом, пока я считала себя единственным ребёнком, оставленным на обочине.
Оксана снова открыла папку и достала плотный конверт.
— Юлия просила передать это вам, если вы появитесь, — сказала она. — Не знала, приедете ли. Да и я сомневалась. Но письмо она всё-таки оставила.
Я взяла конверт. Обычный, аккуратно заклеенный скотчем. На нём — моё имя, выведенное знакомым почерком. Я узнала его мгновенно: характерный наклон букв, завиток у заглавной, длинные тире вместо точек. Сердце сжалось. Значит, он держал этот конверт, думал обо мне, предполагал, что я могу когда-нибудь приехать.
Я осторожно вскрыла его. Внутри лежал сложенный лист. Почерк был другой — ровный, аккуратный, женский.
«Здравствуй, Наталия.
Меня зовут Юлия. Я дочь твоего отца. Мне тридцать восемь, живу в соседнем городе, у меня двое сыновей — восемь и пять лет. Понимаю, тебе, возможно, тяжело и больно. На твоём месте я тоже чувствовала бы злость. Но мне важно, чтобы ты знала: папа никогда не забывал о тебе. Он часто вспоминал, как вы вместе собирали яблоки, как учил тебя ездить на велосипеде, как вёл в первый класс и нёс твой портфель. Каждый раз, рассказывая, он едва сдерживал слёзы. Ему было трудно — он говорил, что не смог удержать две жизни сразу, не сумел разорваться между вами и нами. Участок он оставил нам с мамой, потому что тогда мы оказались в безвыходной ситуации. Но он всё время надеялся, что однажды…»
